— Что, что?
— У меня Бонни сосет пальчик.
Я никак не могу ее отучить.
— Необходимо отучить, — решительно заявила миссис Мерриуэзер.
— Это испортит форму ее рта.
— Знаю!
Знаю!
А у нее такой хорошенький ротик.
Но я никак не соображу, что делать.
— Ну, Скарлетт наверняка знает, — отрезала миссис Мерриуэзер.
— Она ведь уже вырастила двоих детей.
Ретт опустил глаза на свои сапоги и вздохнул.
— Я пытался смазывать Бонни ноготки мылом, — сказал он, пропустив мимо ушей замечание насчет Скарлетт.
— Мылом?!
Ба-а!
Мыло тут не поможет.
Я посыпала Мейбелл пальчик хинином, и должна сказать вам, капитан Батлер, она очень скоро перестала его сосать.
— Хинином!
Вот уж никогда бы не подумал!
Я просто не в состоянии выразить вам свою признательность, миссис Мерриуэзер.
А то это очень меня тревожит.
Он улыбнулся ей такой приятной, такой благодарной улыбкой, что миссис Мерриуэзер секунду стояла опешив.
Однако прощаясь с ним, она уже улыбалась сама.
Ей не хотелось признаваться миссис Элсинг в том, что она неверно судила об этом человеке, но будучи женщиной честной, сказала, что в мужчине, который так любит своего ребенка, несомненно, есть что-то хорошее.
Какая жалость, что Скарлетт совсем не интересуется своей прелестной дочуркой!
Когда мужчина растит маленькую девочку — в этом есть что-то патетическое.
Ретт прекрасно понимал, сколь душещипательна создаваемая им картина, а то, что это бросало тень на репутацию Скарлетт, ничуть не волновало его.
Как только малышка начала ходить, он то и дело брал ее с собой, и она сидела с ним либо в карете, либо впереди него в седле.
Вернувшись домой из банка, он отправлялся с ней на прогулку по Персиковой улице, и, держа ее за руку, старался приноровиться к ее шажкам, и терпеливо отвечал на тысячи ее вопросов.
В это время дня, на закате, люди обычно сидели у себя в палисадниках или на крыльце, а поскольку Бонни была очень общительная и хорошенькая девочка с копной черных кудрей и ярко-голубыми глазками, почти все заговаривали с ней.
Ретт никогда не встревал в эти разговоры, а стоял поодаль, исполненный отцовской гордости и благодарности за то, что его дочь окружают вниманием.
У Атланты была хорошая память, она отличалась подозрительностью и не скоро меняла однажды сложившееся мнение.
Времена были тяжелые, и на всех, кто имел хоть что-то общее с Баллоком и его окружением, смотрели косо.
Но с помощью Бонни, унаследовавшей обаяние отца и матери, Ретт сумел вбить клинышек в стену отчуждения, которой окружила его Атланта.
Бонни быстро росла, и с каждым днем становилось все яснее, что она — внучка Джералда О'Хара.
У нее были короткие крепкие ножки, большие голубые, какие бывают только у ирландцев, глаза и маленький квадратный подбородочек, говоривший о решимости стоять на своем.
У нее был горячий нрав Джералда, проявлявшийся в истериках, которые она закатывала, причем она тотчас успокаивалась, как только ее желания были удовлетворены.
А когда отец находился поблизости, желания ее всегда поспешно удовлетворялись.
Он баловал ее, невзирая на противодействие Мамушки и Скарлетт, ибо ему нравилось в ней все, кроме одного.
Кроме боязни темноты.
До двух лет она быстро засыпала в спаленке, которую делила с Уэйдом и Эллой.
А потом без всякой видимой причины начала всхлипывать, как только Мамушка выходила из комнаты и уносила с собой лампу.
Затем она начала просыпаться ночью с криками ужаса, пугая двух других детей и приводя в смятение весь дом.
Однажды пришлось даже вызвать доктора Мида, и Ретт был весьма резок с ним, когда тот объявил, что это всего лишь от дурных снов.
От нее же никто ничего не мог добиться, кроме одного слова:
«Темно».
Скарлетт считала это капризом и говорила, что девочку надо отшлепать.
Она не желала идти на уступки и оставлять лампу в детской, ибо тогда Уэйд и Элла не смогут уснуть.
Обеспокоенный Ретт пытался мягко выудить у дочки, в чем дело; услышав заявление жены, он холодно сказал, что если кого и следует отшлепать, так это Скарлетт, причем сам он готов этим заняться.
В итоге Ретт перевел Бонни из детской в комнату, где он жил теперь.