Ее кроватку поставили рядом с его большой кроватью, и на столике всю ночь горела затененная лампа.
Когда об этом стало известно, весь город загудел.
Было что-то неделикатное в том, что девочка спит в комнате отца, даже если этой девочке всего два года.
От этих пересудов Скарлетт пострадала двояко.
Во-первых, все узнали, что она и ее муж спят в разных комнатах, а это уже само по себе не могло не произвести шокирующего впечатления.
А во-вторых, все считали, что, если уж девочка боится спать одна, ее место — рядом с матерью.
Скарлетт же не могла объяснить всем и каждому, что она не в состоянии спать при свете, да к тому же и Ретт не допустил бы, чтобы девочка спала с ней.
— Вы в жизни не проснетесь, пока она не закричит, а если и проснетесь, то скорее всего отшлепаете ее, — отрезал он.
Скарлетт раздражало то, что Ретт придает такое значение ночным страхам Бонни, но она подумала, что со временем исправит дело и переведет девочку назад в детскую.
Все дети боятся темноты и единственное тут лекарство — твердость.
Ретт упорствует только затем, чтобы выставить ее в глазах всех плохой матерью и таким путем отплатить за то, что она изгнала его из своей спальни.
Он ни разу не переступал порога ее комнаты и даже не брался за ручку двери с того вечера, когда она сказала ему, что не хочет больше иметь детей.
Ужинал он почти всегда вне дома — до тех пор, пока страхи Бонни не побудили его прекратить все отлучки.
А то, бывало, он проводил вне дома всю ночь, и Скарлетт, лежа без сна за плотно закрытой дверью, прислушивалась к бою часов, возвещавшему наступление утра, и раздумывала, где-то Ретт.
Ей вспоминались его слова:
«На свете есть немало других постелей, прелесть моя!»
И хотя при этой мысли ее всю передергивало, ничего поделать она не могла.
Что бы она ни сказала, мгновенно возникла бы ссора, и тогда он непременно намекнул бы на ее запертую дверь и на то, что это связано с Эшли.
Да, эта его дурацкая затея, чтобы Бонни спала при свете — причем в его комнате, — объясняется, конечно же, всего лишь подлым желанием отплатить ей.
Она не понимала, почему Ретт придавал такое значение дурацким страхам Бонни, как не понимала и его привязанности к девочке — до одной страшной ночи.
Никто в семье потом не мог забыть эту ночь.
В тот день Ретт встретил на улице человека, с которым они прорывали блокаду, и им, конечно, было о чем друг с другом поговорить.
Куда они отправились беседовать и пить, Скарлетт не знала, но подозревала, что скорее всего — к Красотке Уотлинг.
Ретт не приехал домой днем, чтобы погулять с Бонни, не приехал и к ужину.
Бонни, просидевшая весь день у окна, с нетерпением дожидаясь своего папу, чтобы показать ему коллекцию жуков и тараканов, наконец, невзирая на слезы и протестующие крики, была уложена в постель Лу.
Возможно, Лу забыла зажечь лампу, а возможно, лампа сама погасла.
Никто толком не знал, что произошло, но когда Ретт явился, наконец, домой сильно навеселе, в доме все было вверх дном, а отчаянные крики Бонни донеслись до него, когда он еще был в конюшне.
Девочка проснулась в темноте и позвала папу, а его не было.
И все неведомые ужасы, населявшие ее воображение, пробудились.
Ни уговоры, ни несколько ламп, принесенных Скарлетт, не помогали: она не успокаивалась, и у Ретта, когда он в три прыжка взбежал по лестнице, был вид человека, встретившегося со смертью.
Взяв дочку на руки, он, наконец, уловил среди ее всхлипываний слово «темно» и в ярости повернулся к Скарлетт и негритянкам.
— Кто потушил лампу?
Кто оставил Бонни в темноте одну?
Присей, я с тебя шкуру за это сдеру…
— Бог мне свидетель, мистер Ретт, это не я!
Это Лу!
— Ради всего святого, мистер Ретт, ведь я…
— Заткнись!
Ты знаешь мой приказ.
Клянусь богом, я… убирайся отсюда.
И чтоб духу твоего не было.
Скарлетт, дайте ей денег, и чтобы я не видел ее, когда я спущусь.
А сейчас все уходите, все!
Негритянки выскочили — незадачливая Лу с рыданиями, закрывшись передником.
Но Скарлетт осталась.
Ей было тяжело видеть, как любимое дитя тотчас успокоилось на руках у Ретта, тогда как у нее на руках девочка кричала не умолкая.
Тяжело было видеть и то, как маленькие ручонки обвились вокруг его шеи, слышать, как девочка, задыхаясь, прерывисто рассказывала ему, что ее так напугало, а она, Скарлетт, ничего членораздельного не могла из дочки вытянуть.
— Значит, он сидел у тебя на грудке, — тихо проговорил Ретт.
— И он был большой?
— Да, да!