Такой страшенный, большущий.
И когти…
— Ах, значит, и когти у него были.
Ну, ладно.
Я всю ночь просижу тут и пристрелю его, если он снова явится.
— Ретт сказал это убежденно, мягко, и Бонни постепенно перестала всхлипывать.
Уже почти успокоившись, на языке, понятном одному только Ретту, она принялась описывать чудовище, которое явилось к ней.
Скарлетт, слушая, как Ретт беседует с девочкой, точно речь идет о чем-то реальном, почувствовала, что в ней закипает раздражение.
— Ради бога, Ретт…
Но он жестом велел ей молчать.
Когда Бонни наконец уснула, он уложил ее в кроватку и накрыл одеяльцем.
— Я с этой негритянки живьем шкуру спущу, — тихим голосом сказал он.
— Да и вы виноваты.
Почему вы не зашли посмотреть, горит ли свет?
— Не валяйте дурака, Ретт, — шепотом ответила Скарлетт.
— Бонни так себя ведет потому, что вы ей потакаете.
Многие дети боятся темноты, но у них это проходит.
Уэйд тоже боялся, но я не потворствовала ему.
Пусть покричит ночь-другую…
— Пусть покричит?!
— На секунду Скарлетт показалось, что он сейчас ударит ее.
— Либо вы дура, либо самая бессердечная женщина на свете.
— Я не хочу, чтоб она выросла нервной и трусливой.
— Трусливой!
Черта с два!
Да в ней трусости ни на грош нет!
Просто вы лишены воображения и, конечно, не можете понять, какие муки испытывает человек, который им наделен, — особенно ребенок.
Если что-то с когтями и рогами явится и сядет к вам на грудь, вы скажете, чтобы оно убиралось к дьяволу, да?
Именно так, черт подери.
Припомните, мадам, что я присутствовал при том, как вы просыпались, пища, точно выпоротая кошка, только потому, что вам приснилось, будто вы бежали в тумане.
И это было не так уж: давно!
Скарлетт растерялась — она не любила вспоминать этот сон.
К тому же Ретт успокаивал ее тогда почти так же, как успокаивал сейчас Бонни, и это внесло смятение в ее мысли.
Не желая над этим раздумывать, Скарлетт повела на него наступление с другой стороны.
— Просто вы во всем ей потакаете…
— И намерен потакать.
Тогда она рано или поздно преодолеет свой страх и забудет о нем.
— В таком случае, — язвительно заметила Скарлетт, — раз уж: вы решили стать нянькой, не мешало бы вам приходить домой и для разнообразия — в трезвом виде.
— Я и буду приходить домой рано, но напиваться, если захочу, суду, как сапожник.
С тех пор Ретт стал рано приходить домой — он приезжал задолго до того, как надо было укладывать Бонни в постель.
Садился подле нее и держал ее за руку, пока она, заснув, не расслабляла пальцы.
Лишь тогда он на цыпочках спускался вниз, оставив гореть лампу и приоткрыв дверь, чтобы услышать, если девочка проснется и испугается.
Он твердо решил: больше он не допустит, чтоб ее мучил страх.
Весь дом следил за тем, чтобы в комнате, где спала Бонни, не потух свет. Скарлетт, Мамушка, Присей и Порк то и дело на цыпочках поднимались наверх и проверяли, горит ли лампа.
И приходил Ретт домой трезвым, но не Скарлетт добилась этого.
На протяжении последних месяцев он много пил, хотя никогда не был по-настоящему пьян, и вот однажды вечером от него особенно сильно пахло виски.
Придя домой, он подхватил с пола Бонни, посадил ее к себе на плечо и спросил:
— Ты, что же, не желаешь поцеловать своего любимого папку?
Бонни сморщила курносый носишко и заерзала, высвобождаясь из его объятий.
— Нет, — чистосердечно призналась она.