А Скарлетт, когда он взял ее за руки, поняла, что все время надеялась, — хотя и не отдавала себе в этом отчета, — что это произойдет.
Весь этот счастливый день она надеялась почувствовать тепло его рук, увидеть нежность в глазах, услышать пусть слово, которое открыло бы ей, что она ему дорога.
Сейчас они впервые были одни с того холодного дня, когда стояли во фруктовом саду Тары, и руки их впервые встретились не в обычном формальном пожатии, — она уже столько месяцев жадно ждала такой встречи с ним.
Однако на сей раз…
Как ни странно, но его прикосновение нисколько не взволновало ее!
Раньше одна близость Эшли уже вызывала в ней дрожь.
А сейчас она чувствовала лишь дружеское тепло и ублаготворенность.
От прикосновения его рук ее не опалило огнем, и сердце билось тихо и ровно.
Это удивило Скарлетт, даже несколько разочаровало.
Ведь это же ее Эшли, ее яркий, сверкающий герой, и она любит его больше жизни.
Тогда почему же…
Она поспешила выкинуть эту мысль из головы.
Достаточно того, что она с ним и что он держит ее руки и улыбается ей по-дружески, непринужденно, без напряжения.
Это просто какое-то чудо, думала она: ведь между ними столько невысказанного.
Его глаза, ясные и сияющие, смотрели в ее глаза, он улыбался как прежде, — а она так любила его улыбку, — улыбался, словно ничто никогда не омрачало их счастья.
Между ними сейчас ничего не стояло, ничто их друг от друга не отбрасывало.
Она рассмеялась.
— Ах, Эшли, конечно же, я старею, скоро стану совсем развалиной.
— Ну, это сразу видно!
Нет, Скарлетт, даже когда вам исполнится шестьдесят, вы для меня останетесь прежней.
Я всегда буду помнить вас такой, какой увидел в тот — день на нашем последнем пикнике, когда вы сидели под дубом в окружении десятка юнцов.
Я даже могу сказать вам, как вы были одеты: на вас было белое платье в мелкий зеленый цветочек и белая кружевная косынка на плечах.
На ногах у вас были крошечные зеленые туфельки с черной шнуровкой, а на голове — огромная шляпа с ниспадавшими на спину длинными зелеными лентами.
Я этот ваш туалет запомнил во всех подробностях, потому что в тюрьме, когда мне было худо, я извлекал из памяти картины прошлого и перебирал их, припоминая каждую мелочь… — Эшли внезапно умолк, и возбужденное выражение исчезло с его лица.
Он осторожно выпустил ее руки, а она сидела и ждала, подала, что он скажет дальше.
— Мы с вами оба проделали с того дня длинный путь, верно, Скарлетт?
Мы шли дорогами, которыми никогда не предполагали идти.
Вы шли быстро, прямо, а я — медленно, нехотя.
— Он снова присел на стол и посмотрел на Скарлетт, и снова на лице его появилась улыбка.
Но это была не та улыбка, которая только что наполнила ее сердце счастьем.
Улыбка была печальная.
— Да, вы шли быстро и тянули еще меня, привязав к своей колеснице.
Знаете, Скарлетт, я иногда смотрю на себя со стороны и думаю: что было бы со мной, если б не вы?
Скарлетт тотчас ринулась защищать Эшли от него самого — тем более что в ее мозгу предательски возникли слова Ретта.
— Но я же ничего для вас не сделала, Эшли.
Вы и без меня были бы тем, что вы есть.
В один прекрасный день вы стали бы богатым человеком, большим человеком, каким вы и станете.
— Нет, Скарлетт, семена величия никогда не сидели во мне.
Я думаю, если бы не вы, все уже давно бы обо мне забыли — как о бедной Кэтлин Калверт и о многих других, чьи имена, старинные имена, когда-то гремели.
— Ах, Эшли, не надо так говорить.
В ваших словах столько грусти.
— Да нет, я не грущу.
Больше не грущу.
Когда-то… когда-то мне было грустно.
А сейчас всего лишь…
Он умолк, и внезапно она поняла, о чем он думает.
Она впервые поняла, о чем думает Эшли, заметив, как его взгляд устремился куда-то вдаль и глаза стали кристально прозрачными, отсутствующими.
Когда любовь бушевала в ее сердце, она не способна была его понять.
Сейчас же в атмосфере установившейся между ними спокойной дружбы она сумела чуть-чуть проникнуть в его мысли, чуть-чуть его понять.
Нет, ему больше не грустно.