Ему было грустно после падения Юга, грустно, когда она упрашивала его переехать в Атланту.
Сейчас же он смирился.
— Не хочется мне слушать, когда вы говорите такое, Эшли, — вспылила она.
— Совсем как Ретт.
Он вот вечно твердит о таких же вещах да о выживании сильных, как он это называет, и мне до того надоело слушать, что просто кричать хочется, когда он заводит свою музыку.
Эшли усмехнулся.
— А вы никогда не задумывались, Скарлетт, что я и Ретт в чем-то главном очень схожи?
— Ах, нет!
Вы — такой тонкий, такой благородный, а он… — И она умолкла, смутившись.
— А ведь мы похожи.
Мы произошли от людей одной породы, воспитывались по одинаковому образцу, были приучены одинаково думать.
Но где-то по дороге повернули в разные стороны.
Мы по-прежнему думаем одинаково, а воспринимаем вещи по-разному.
К примеру, ни один из нас не верил в войну, но я пошел добровольцем и сражался, а он принял участие в войне лишь к самому концу.
Мы оба понимали, что не надо было начинать эту войну.
Мы оба понимали, что проиграем ее.
Я готов был сражаться, зная, что мы проиграем.
А он — нет.
Иной раз я думаю, что он был прав, и тогда опять-таки…
— Ах, Эшли, когда вы перестанете поворачивать любой вопрос и так и эдак? — воскликнула она.
Но в голосе ее уже не звучало, как прежде, нетерпение.
— Ничего это не даст — смотреть на дело с двух сторон.
— Это верно, но… Скарлетт, чего вы все-таки добиваетесь?
Я часто удивляюсь вам.
Понимаете, я, к примеру, никогда ничего не добивался.
Единственное, чего мне хотелось, — это остаться самим собой.
Чего она добивается?
Какой глупый вопрос.
Денег и уверенности в завтрашнем дне, конечно.
И однако же… Скарлетт почувствовала, что стала в тупик.
Ведь у нее же есть деньги, и она уверена в завтрашнем дне, насколько можно быть в чем-то уверенной в этом ненадежном мире.
Но вот сейчас, думая об этом, она почувствовала, что не стала счастливее, хотя, конечно, жилось ей спокойнее, она меньше боялась завтрашнего дня.
«Если бы у меня были деньги, уверенность в завтрашнем дне и вы, — я считала бы, что добилась всего», — подумала она, с любовью глядя на него.
Но она не произнесла этих слов, боясь нарушить то, что возникло между ними, боясь, что снова перестанет понимать его.
— Вам хочется всего лишь остаться самим собой? — немного печально рассмеялась она.
— Моей большой бедой было то, что я никогда не была сама собою!
А чего я хочу добиться — что ж, по-моему, я этого уже добилась.
Мне хотелось быть богатой, чувствовать уверенность в завтрашнем дне и…
— Но, Скарлетт, неужели вам никогда не приходило в голову, что мне безразлично, богат я или нет?
Нет, ей никогда не приходило в голову, что есть люди, которые не хотят быть богатыми.
— Тогда чего же вы хотите?
— Сейчас — не знаю.
Когда-то знал, но уже почти забыл.
Главным образом — чтобы меня оставили в покое, чтобы меня не донимали люди, которых я не люблю, чтобы меня не заставляли делать то, чего мне не хочется.
Пожалуй… мне хотелось бы, чтобы вернулись былые дни, а они никогда не вернутся, меня же все время преследуют воспоминания о них и о том, как вокруг меня рухнул мир.
Скарлетт с решительным видом сжала губы.
Она прекрасно понимала, о чем он говорил.
Само звучание его голоса вызывало к жизни те далекие времена, рождало ноющую боль в сердце.
Но с того дня, когда она в отчаянии кинулась на землю в огороде в Двенадцати Дубах и сказала себе:
«Я не буду оглядываться назад», она запретила себе думать о прошлом.