Он не может больше смотреть вперед.
Он не видит настоящего, он боится будущего и потому все время оглядывается назад.
Я прежде этого не понимала.
Я не понимала Эшли.
Ах, Эшли, дорогой мой, не надо оглядываться назад!
Какой от этого прок?
Не следовало мне допускать этого разговора о прошлом.
Вот что получается, когда оглядываешься назад — на то время, когда ты был счастлив, — одна боль, душевная мука и досада».
Она поднялась, не отнимая у него руки.
Надо ехать.
Не может она больше здесь оставаться, думать о былом и видеть его лицо, усталое, грустное и такое замкнутое.
— Мы прошли длинный путь с той поры, Эшли, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, и пытаясь проглотить стоявший в горле комок.
— Прекрасные у нас тогда были представления обо всем, верно?
— И вдруг у нее вырвалось: — Ах, Эшли, все получилось совсем не так, как мы ждали.
— Так было и будет, — сказал он.
— Жизнь не обязана давать нам то, чего мы ждем.
Надо брать то, что она дает, и быть благодарным уже за то, что это так, а не хуже.
Сердце у Скарлетт вдруг заныло от боли и усталости, когда она подумала о том, какой длинный путь прошла с тех пор.
В памяти ее возник образ Скарлетт О'Хара, которая любила ухажеров и красивые платья и намеревалась когда-нибудь — когда будет время — стать такой же настоящей леди, как Эллин.
Слезы вдруг навернулись ей на глаза и медленно покатились по щекам — она стояла и смотрела на Эшли тупо, как растерявшийся ребенок, которому ни с того ни с сего причинили боль.
Эшли не произнес ни слова — только нежно обнял Скарлетт, прижал ее голову к своему плечу и, пригнувшись, коснулся щекою ее щеки.
Она вся обмякла и обхватила Эшли руками.
В его объятиях было так покойно, что неожиданно набежавшие слезы сразу высохли.
Ах, как хорошо, когда тебя вот так обнимают — без страсти, без напряжения, словно любимого друга.
Только Эшли, которого роднили с ней воспоминания юности, который знал, с чего она начинала и к чему пришла, мог ее понять.
Она услышала на улице шаги, но не придала этому значения, решив, что, должно быть, возчики расходятся по домам.
Она стояла, застыв, и слушала, как медленно бьется сердце Эшли.
Внезапно он резко оттолкнул ее, так что она не сразу пришла в себя от неожиданности.
Она в изумлении подняла на него глаза, но он смотрел не на нее.
Он смотрел поверх ее плеча на дверь.
Она обернулась. В дверях стояла Индия, смертельно бледная, с горящими, белыми от ярости глазами, а рядом Арчи, ехидный, как одноглазый попугай.
Позади них стояла миссис Элсинг.
Она не помнила, как вышла из конторы.
Но вышла она стремительно, тотчас же — по приказанию Эшли; Эшли и Арчи остались в конторе, а Индия с миссис Элсинг стояли на улице, повернувшись к Скарлетт спиной.
Скарлетт помчалась домой, подгоняемая стыдом и страхом, и перед ее мысленным взором возник Арчи — Арчи со своей бородой патриарха, превратившийся в ангела-мстителя из Ветхого завета.
Дом стоял пустой и тихий в лучах апрельского заката.
Все слуги отправились на чьи-то похороны, а дети играли на заднем дворе у Мелани.
Мелани…
Мелани!
Поднимаясь к себе в комнату, Скарлетт похолодела при мысли о ней.
Мелани обо всем узнает.
Индия ведь говорила, что скажет ей.
О, Индия с наслаждением ей все расскажет, не заботясь о том, что может очернить имя Эшли, не заботясь о том, что может ранить Мелани, — лишь бы уязвить Скарлетт!
Да и миссис Элсинг не заставишь молчать, хотя на самом деле она ничего не видела, потому что стояла позади Индии и Арчи, за порогом конторы.
Но болтать языком она будет все равно.
К ужину сплетня облетит город.
А наутро к завтраку уже все будут об этом знать, даже негры.
Сегодня вечером на торжестве женщины будут собираться группками в уголках и со злорадным удовольствием перешептываться: Скарлетт Батлер слетела со своего высокого пьедестала!
И сплетня будет расти, расти.
Ничем ее не остановишь.