Я не могу, пока… пока это недоразумение не прояснится.
— Если вы не покажетесь сегодня вечером, то вы уже до конца дней своих никогда и нигде не сможете в этом городе показаться.
И если я еще готов терпеть то, что у меня жена — проститутка, трусихи я не потерплю.
Вы пойдете сегодня на прием, даже если все, начиная с Алекса Стефенса и кончая последним гостем, будут оскорблять вас, а миссис Уилкс потребует, чтобы мы покинули ее дом.
— Ретт, позвольте я все вам объясню.
— Я не желаю ничего слышать.
И времени нет.
Одевайтесь.
— Они неверно поняли — и Индия, и миссис Элсинг, и Арчи.
И потом, они все меня так ненавидят.
Индия до того ненавидит меня, что готова наговорить на собственного брата, лишь бы выставить меня в дурном свете.
Если бы вы только позволили мне объяснить…
«О, мать пресвятая богородица, — в отчаянии подумала она, — а что, если он скажет:
«Пожалуйста, объясните!»
Что я буду говорить?
Как я это объясню?»
— Они, должно быть, всем наговорили кучу лжи.
Не могу я идти сегодня.
— Пойдете, — сказал он. — Вы пойдете, даже если мне придется тащить вас за шею и при каждом шаге сапогом подталкивать под ваш прелестный зад.
Глаза его холодно блестели.
Рывком поставив Скарлетт на ноги, он взял корсет и швырнул ей его.
— Надевайте.
Я сам вас затяну.
О да, я прекрасно знаю, как затягивают.
Нет, я не стану звать на помощь Мамушку, а то вы еще запрете дверь и сядете тут, как последняя трусиха.
— Я не трусиха! — воскликнула она, от обиды забывая о своем страхе.
— О, избавьте меня от необходимости слушать вашу сагу о том, как вы пристрелили янки и выстояли перед всей армией Шермана.
Все равно вы трусиха.
Так вот: если не ради себя самой, то ради Бонни вы пойдете сегодня на прием.
Да как вы можете так портить ее будущее?!
Надевайте корсет, и быстро.
Она поспешно сбросила с себя халат и осталась в одной ночной рубашке.
Если бы он только взглянул на нее и увидел, какая она хорошенькая в своей рубашке, быть может, это страшное выражение исчезло бы с его лица.
Ведь в конце концов он не видел ее в ночной рубашке так давно, бесконечно давно.
Но он не смотрел на нее.
Он стоял лицом к шкафу и быстро перебирал ее платья.
Пошарив немного, он вытащил ее новое, нефритово-зеленое муаровое платье.
Оно было низко вырезано на груди; обтягивающая живот юбка лежала на турнюре пышными складками, и на складках красовался большой букет бархатных роз.
— Наденьте вот это, — сказал он, бросив платье на постель и направляясь к ней.
— Сегодня никаких скромных, приличествующих замужней даме серо-сиреневых тонов.
Придется прибить флаг гвоздями к мачте, иначе вы его живо спустите.
И побольше румян.
Уверен, что та женщина, которую фарисеи застигли, когда она изменяла мужу, была далеко не такой бледной.
Повернитесь-ка.
Он взялся обеими руками за тесемки ее корсета и так их дернул, что она закричала, испуганная, приниженная, смущенная столь непривычной ситуацией.
— Больно, да?
— Он отрывисто рассмеялся, но она не видела его лица.
— Жаль, что эта тесемка не на вашей шее.
Все комнаты в доме Мелани были ярко освещены, и звуки музыки разносились далеко по улице.
Когда коляска, в которой ехали Скарлетт и Ретт, остановилась у крыльца, до них долетел многоголосый шум и приятно возбуждающий гомон пирующих людей.