Слава богу, еще нет.
Она просто не в силах предстать перед ним сегодня — опозоренная, испуганная, трясущаяся.
Но где все-таки он?
Скорее всего, у этой твари.
Впервые Скарлетт была рада, что на свете существует Красотка Уотлинг, была рада, что, кроме этого дома, у Ретта есть другое прибежище, где он может побыть, пока у него не пройдет этот приступ холодной светскости, граничащей с жестокостью.
Плохо, конечно, радоваться тому, что твой муж находится у проститутки, но она ничего не могла с собой поделать.
Она бы предпочла видеть его мертвым, лишь бы это избавило ее от сегодняшней встречи с ним.
Завтра — ну, завтра это уже другое дело.
Завтра она сможет придумать какое-то оправдание, какие-то ответные обвинения, какой-то способ свалить на него всю вину.
Завтра воспоминания об этом жутком вечере уже не будут вызывать у нее такой дрожи.
Завтра ее уже не будет преследовать лицо Эшли, воспоминание о его сломленной гордости и позоре-позоре, который навлекла на него она, тогда как он был ни в чем не повинен.
Неужели он теперь возненавидит ее — он, ее дорогой благородный Эшли, — за то, что она опозорила его?
Конечно, возненавидит — тем более что спасла их Мелани своими возмущенно распрямленными плечиками, любовью и доверием, какие звучали в ее голосе, когда она, скользнув к Скарлетт по натертому полу, обняла ее и стала с ней рядом, лицом к любопытно-ехидной, скрыто враждебной толпе.
Как она точно заклеила прорезь, сквозь которую мог ворваться скандал, продержав возле себя Скарлетт весь этот страшный вечер.
Люди были холодны с ней, несколько ошарашены, но — вежливы.
Ах, как это унизительно — спасаться за юбками Мелани от тех, кто так ненавидит ее, кто разорвал бы ее на куски своим перешептыванием!
Спасаться с помощью слепой веры Мелани — именно Мелани!
При мысли об этом по телу Скарлетт пробежал озноб.
Она должна выпить, выпить как следует, прежде чем сможет лечь и попытается уснуть.
Она накинула поверх капота на плечи шаль и поспешила вниз, в темный холл, — ее ночные туфли без пяток громко хлопали в тишине.
Она была уже на середине лестницы, когда увидела тоненькую полоску света, пробивавшуюся из-под закрытой двери в столовую.
Сердце у нее на секунду перестало биться.
Свет уже горел там, когда она вернулась домой, а она была слишком расстроена и не заметила?
Или же Ретт все-таки дома?
Он ведь мог войти потихоньку, через кухонную дверь.
Если Ретт дома, она тотчас же на цыпочках вернется к себе и ляжет в постель без коньяка, хоть ей и очень нужно было бы выпить.
Тогда ей не придется встречаться с Реттом.
У себя в комнате она будет в безопасности: можно ведь запереть дверь.
Но только она нагнулась, чтобы снять ночные туфли и тихонько вернуться назад, как дверь в столовую распахнулась и при неверном свете свечи в проеме возник силуэт Ретта.
Он казался огромным, необычайно широкоплечим — жуткая черная безликая фигура, которая стояла и слегка покачивалась.
— Прошу вас, составьте мне компанию, миссис Батлер, — сказал он, и голос его звучал чуть хрипло.
Он был пьян, и это бросалось в глаза, а она никогда еще не видела, чтобы Ретт был так пьян, что это бросалось в глаза.
Она в нерешительности медлила, и, поскольку не говорила ни «да», ни «нет», он повелительно взмахнул рукой.
— Да идите же сюда, черт бы вас побрал! — грубо рявкнул он.
«Должно быть, он очень пьян», — подумала она, и сердце ее отчаянно заколотилось.
Обычно чем больше он пил, тем вежливее становился.
Чаще язвил, больнее жалил словами, но держался при этом всегда церемонно — подчеркнуто церемонно.
«Я не должна показывать ему, что боюсь», — подумала она и, плотнее закутавшись в шаль, пошла вниз по лестнице, высоко подняв голову, громко стуча каблуками.
Он отступил в сторону и с поклоном пропустил ее в дверь, — в этом поклоне была такая издевка, что она внутренне содрогнулась.
Она увидела, что он снял фрак и развязал галстук — концы его болтались по обеим сторонам распахнутого воротничка.
Из-под расстегнутой на груди рубашки торчала густая черная шерсть.
Волосы у него были взъерошены, налитые кровью глаза прищурены.
На столе горела свеча-маленькая точка света, громоздившая тени в высокой комнате, превращая массивные шкафы и буфет в застывшие, притаившиеся чудовища.
На столе стоял серебряный поднос; на нем — хрустальный графин с лежавшей рядом пробкой и рюмки.
— Садитесь, — отрывисто приказал Ретт, проходя следом за ней в комнату.
Новый, неведомый дотоле страх овладел Скарлетт, — страх, по сравнению с которым боязнь встретиться с Реттом лицом к лицу казалась ерундой.
Он выглядел, и говорил, и вел себя сейчас, как чужой человек.
Перед ней был Ретт-грубиян — таким она прежде никогда его не видела.
Никогда, даже в самые интимные минуты, он не был таким — в худшем случае проявлял к ней небрежение.
Даже в гневе он был мягок и ехиден, а виски обычно лишь обостряло его ехидство.