Сначала Скарлетт злилась и пыталась сломить его небрежение, но вскоре смирилась — ее это даже устраивало.
Долгое время она считала, что ему все безразлично и что ко всему в жизни, включая ее, он относится не всерьез, а как к шутке.
Но сейчас, глядя на него через стол, она поняла — и у нее засосало под ложечкой, — что наконец появилось что-то ему небезразличное, далеко не безразличное.
— Не вижу оснований, почему бы вам не выпить на ночь, даже если я плохо воспитан и сегодня явился ночевать домой, — сказал он.
— Налить?
— Я вовсе не собиралась пить, — сухо ответила она.
— Просто услышала шум и спустилась.
— Ничего вы не слышали.
И не стали бы вы спускаться, если б знали, что я дома.
А я сидел здесь и слушал, как вы бегаете у себя по комнате.
Вам, видно, очень нужно выпить.
Так выпейте.
— Я вовсе не…
Он взял графин и плеснул в рюмку коньяку, так что перелилось через край.
— Держите, — сказал он, всовывая ей рюмку в руку.
— Вас всю трясет.
Да перестаньте прикидываться.
Я знаю, что вы втихую пьете, и знаю сколько.
Я уже давно собирался вам сказать, чтоб вы перестали притворяться и пили в открытую, если вам охота.
Вы что, думаете, меня хоть сколько-нибудь занимает то, что вы пристрастились к коньячку?
Она взяла мокрую рюмку, честя его про себя на чем свет стоит.
Он читает ее мысли, как раскрытую книгу.
Он всегда читал ее мысли, а как раз от него-то она и хотела их скрыть.
— Пейте же, говорю вам.
Она подняла рюмку и резким движением руки, не сгибая запястья, опрокинула содержимое себе в рот — совсем как это делал Джералд, когда пил чистое виски, — опрокинула, не подумав о том, каким привычным и неженским выглядит этот жест.
Ретт не преминул это отметить, и уголок его рта пополз вниз.
— Присядьте, и давайте мило, по-домашнему поговорим об изысканном приеме, на котором мы только что побывали.
— Вы пьяны, — холодно сказала она, — а я хочу лечь.
— Я очень пьян и намерен надраться еще больше до конца вечера.
А вы никуда не пойдете и не ляжете — пока.
Садитесь же.
Голос его звучал все так же подчеркнуто холодно и тягуче, но она почувствовала за этими словами рвущуюся наружу ярость — ярость безжалостную, как удар хлыста.
Она колебалась, не зная, на что решиться, но он уже стоял рядом и крепко схватил ее за руку, причинив ей боль.
Он слегка вывернул ей руку, и, вскрикнув от боли, Скарлетт поспешила сесть.
Вот теперь ей стало страшно — так страшно, как еще никогда в жизни.
Когда он нагнулся к ней, она увидела, что лицо у него темно-багровое, а глаза по-прежнему угрожающе сверкают.
И было что-то в их глубине, чего она прежде не видела, не могла понять, что-то более сильное, чем гнев, более сильное, чем боль, владело им, отчего глаза его сейчас горели красноватым огнем, как два раскаленных угля.
Он долго смотрел на нее — сверху вниз, — так долго, что, не в силах сохранить вызывающий вид, она вынуждена была опустить глаза; тогда он тяжело рухнул в кресло напротив нее и налил себе коньяку.
Мозг Скарлетт лихорадочно работал, придумывая систему обороны.
Но пока Ретт не заговорит, ей ведь трудно что-то сказать, ибо она в точности не знала, в чем он ее обвиняет.
Он медленно пил, наблюдая за ней поверх края рюмки, и она вся напряглась, стараясь сдержать дрожь.
Какое-то время лицо его оставалось застывшим, потом он рассмеялся, продолжая на нее смотреть, и при звуке его смеха ее снова затрясло.
— Забавная была комедия сегодня вечером, верно?
Она молчала — лишь поджала пальцы в свободных туфлях, надеясь, что, быть может, это уймет ее дрожь.
— Прелестная комедия со всеми необходимыми действующими лицами.
Селяне, собравшиеся, чтобы закидать камнями падшую женщину; опозоренный муж, поддерживающий свою жену, как и подобает джентльмену; опозоренная доена, в порыве христианского милосердия широко раскинувшая крылья своей безупречной репутации, чтобы все ими прикрыть.
И любовник…
— Прошу вас…
— Не просите.
Во всяком случае, сегодня.