Он покачивался, точно под порывами сильного ветра, и губы его, оторвавшись от ее рта, скользнули вниз — туда, где распахнутый капот обнажал нежную кожу.
Он шептал какие-то слова, которых она не могла разобрать, губы его рождали чувства, прежде ей неведомые.
Тьма владела ею, тьма владела им, и все прочее перестало существовать — была лишь тьма, и его губы на ее теле.
Она попыталась что-то сказать, и он тотчас снова закрыл ей рот поцелуем.
И вдруг дотоле не познанный дикий вихрь восторга закружил ее — радость, страх, волнение, безумие, желание раствориться в этих сильных руках, под этими испепеляющими поцелуями, отдаться судьбе, которая стремительно несла ее куда-то.
Впервые в жизни она встретила человека, который оказался сильнее ее, человека, которого она не смогла ни запугать, ни сломить, человека, который сумел запугать и сломить ее.
И она вдруг почувствовала, что руки ее сами собой обвились вокруг его шеи и губы трепещут под его губами, и они снова поднимаются — все выше, выше, в темноте, темноте мягкой, кружащей голову, обволакивающей.
Когда на другое утро она проснулась, Ретта возле нее уже не было, и если бы не смятая подушка рядом, она могла бы подумать, что все происшедшее ночью приснилось ей в диком, нелепом сне.
Она покраснела при одном воспоминании и, натянув до подбородка одеяло, продолжала лежать в солнечном свете, пытаясь разобраться в своих беспорядочных ощущениях.
Два обстоятельства обращали на себя внимание.
Она проявила не один год с Реттом, спала с ним, ела с ним, ссорилась, родила ему ребенка — и, однако же, не знала его.
Человек, поднявшийся с нею на руках по темным ступеням, был ей незнаком, о существовании его она даже и не подозревала.
И сейчас, сколько она ни старалась возненавидеть его, возмутиться, — она ничего не могла с собой поделать.
Он унизил ее, причинил ей боль, делал с ней что хотел на протяжении всей этой дикой, безумной ночи, и она лишь упивалась этим.
А ведь должна была бы устыдиться, должна была бы бежать даже воспоминаний о жаркой, кружащей голову тьме!
Леди, настоящая леди, не могла бы людям в глаза глядеть после такой ночи.
Но над чувством стыда торжествовала память о наслаждении, об экстазе, охватившем ее, когда она уступила его ласкам.
Впервые она почувствовала, что живет полной жизнью, почувствовала страсть столь же всеобъемлющую и первобытную, как страх, который владел ею в ту ночь, когда она бежала из Атланты, столь же головокружительно сладкую, как холодная ненависть, с какою она пристрелила того янки.
Ретт любит ее!
Во всяком случае, он сказал, что любит, и разве может она сомневаться теперь?
Как это странно и удивительно, как невероятно то, что он любит ее, — этот незнакомый дикарь, рядом с которым она прожила столько лет, не чувствуя ничего, кроме холода.
Она не была вполне уверена в своем отношении к этому открытию, но тут ей в голову пришла одна мысль, и она громко рассмеялась.
Он любит ее — значит, теперь наконец-то она держит его в руках.
А она ведь почти забыла о своем желании завлечь его, заставить полюбить себя, чтобы потом поднять кнут над этой своевольной черной башкой.
И вот сейчас она об этом вспомнила и почувствовала огромное удовлетворение.
Одну ночь она была полностью в его власти, зато теперь узнала, где брешь в его броне.
Отныне он будет плясать под ее дудку.
Слитком долго она терпела его издевки, теперь он у нее попрыгает, как тигр в цирке, а она все выше будет поднимать обруч.
При мысли о том, что ей предстоит встретиться с ним при трезвом свете дня, ее охватило легкое смущение, смешанное с волнением и удовольствием.
«Я волнуюсь, как невеста, — подумала она.
— И из-за кого — из-за Ретта!»
И, подумав так, она захихикала как дурочка.
Но к обеду Ретт не появился, не было его за столом и во время ужина.
Прошла ночь, долгая ночь, когда Скарлетт лежала без сна до зари, прислушиваясь, не раздастся ли звук поворачиваемого в замке ключа.
Но Ретт не пришел.
Когда и на второй день от него не было ни слова, Скарлетт уже не могла себе места найти от огорчения и страха.
Она поехала в банк, но его там не оказалось.
Она поехала в лавку и устроила всем разнос, но всякий раз, как открывалась дверь, она с бьющимся сердцем поднимала глаза на вошедшего, надеясь, что это — Ретт.
Она отправилась на лесной склад и так распушила Хью, что он спрятался за грудой досок.
Но и здесь Ретт не настиг ее.
Унизиться до того, чтобы расспрашивать друзей, не видел ли кто Ретта, — она не могла.
Не могла она расспрашивать и слуг.
Но она чувствовала: они знают что-то такое, чего не знает она.
Негры всегда все знают.
Мамушка эти два дня была как-то особенно молчалива.
Она наблюдала за Скарлетт краешком глаза, но не говорила ничего.
Когда прошла и вторая ночь, Скарлетт решила отправиться в полицию.
Может быть, с Реттом случилось несчастье. Может быть, его сбросила лошадь и он лежит где-нибудь в канаве, без помощи.
Может быть… О, какая страшная мысль! Может быть, он мертв…
На другое утро, когда она, покончив с завтраком, надевала у себя в комнате шляпку, на лестнице раздались быстрые шаги.