Скарлетт боялась сказать Мелани правду, но сейчас в ней заговорил инстинкт честности, который редко давал о себе знать, — инстинкт, не позволявший рядиться в сотканную из лжи одежду перед женщиной, которая встала на ее защиту.
И она помчалась к Мелани, как только Ретт с Бонни покинули дом.
Но при первых же словах, которые она, заикаясь, произнесла:
«Мелли, я должна все объяснить насчет того дня…», Мелани повелительно остановила ее.
И Скарлетт, со стыдом глядя в темные, сверкающие любовью и возмущением глаза, почувствовала, как у нее захолонуло сердце, ибо поняла, что никогда не узнает мира и покоя, следующих за признанием.
Мелани раз и навсегда отрезала ей этот путь своими словам.
Скарлетт же, не слишком часто мыслившая по-взрослому, понимала, что лишь чистый эгоизм побуждает ее излить то, что так мучило ее.
Это избавило бы ее от тягостного бремени и переложило бы его на невинное и доверчивое существо.
Но она была в долгу перед Мелани за заступничество и оплатить этот долг могла лишь своим молчанием.
А как жестоко расплатилась бы она с Мелани, если бы сломала ей жизнь, сообщив, что муж был ей неверен и любимая подруга принимала участие в измене!
«Не могу я ей этого сказать, — с огорчением подумала Скарлетт.
— Никогда не смогу, даже если совесть убьет меня».
Ей почему-то вспомнились слова пьяного Ретта: «…Не может она поверить в отсутствие благородства у тех, кого любит… Так что придется вам нести и этот крест».
Да, этот крест она будет нести до самой смерти — будет молча терпеть свою муку, никому не скажет о том, как больно колет ее власяница стыда при каждом нежном взгляде и жесте Мелани, будет вечно подавлять в себе желание крикнуть:
«Не будь такой доброй!
Не сражайся за меня!
Я этого недостойна!»
«Если бы ты не была такой дурочкой, такой милой, доверчивой, простодушной дурочкой, мне было бы легче, — в отчаянии думала она.
— В своей жизни я несла не один тяжкий груз, но этот будет самым тяжким и неприятным из всех, какие когда-либо выпадали мне на долю».
Мелани сидела напротив нее в низком кресле, поставив ноги на высокий пуфик, так что колени у нее торчали, как у ребенка, — она бы никогда не приняла такой позы, если бы не забылась во гневе.
В руке она держала кружевное плетение и так стремительно двигала блестящей иглой, словно это была рапира, которой она дралась на дуэли.
Будь Скарлетт в таком гневе, она бы топала ногами и орала, как некогда Джералд, громко призывая бога в свидетели проклятого двоедушия и подлости человеческой и клянясь так отомстить, что кровь будет стынуть в жилах.
А у Мелани лишь стремительное мельканье иглы да сдвинутые на переносице тонкие брови указывали на то, что она вся кипит.
Голос же ее звучал спокойно — вот только она отрывистее обычного произносила слова.
Энергичная манера выражаться была чужда Мелани, которая вообще редко высказывала мнение вслух, а тем более никогда не злобствовала.
Только тут Скарлетт поняла, что Уилксы и Гамильтоны способны распаляться не меньше, а даже сильнее, чем О'Хара.
— Мне и так уже надоело слушать, как люди критикуют тебя, дорогая, — сказала Мелани, — а эта капля переполнила чашу, и я намерена кое-что предпринять.
А ведь все потому, что люди завидуют тебе из-за твоего ума и успеха.
Ты сумела преуспеть там, где даже многие мужчины потерпели крах.
Только не обижайся на меня, дорогая.
Я ведь вовсе не хочу сказать, что ты в чем-то перестала быть женщиной или утратила женскую прелесть, хотя многие это утверждают.
Ничего подобного.
Просто люди не понимают тебя и к тому же не выносят умных женщин.
Однако то, что ты — умная и так преуспела в делах, не дает людям права говорить, будто вы с Эшли… Силы небесные!
Она произнесла это так пылко, что в устах мужчины это звучало бы как богохульство.
Скарлетт смотрела на нее во все глаза, напуганная столь неожиданным взрывом.
— И еще являются ко мне со своей грязной ложью — и Арчи, и Индия, и миссис Элсинг!
Да как они посмели?
Миссис Элсинг, конечно, тут не было!
У нее действительно не хватило мужества.
Но — она всегда ненавидела тебя, дорогая, потому что ты пользовалась большим успехом, чем Фэнни.
И потом она так взбесилась, когда ты отстранила Хью от управления лесопилкой.
Но ты была абсолютно права.
Он совершенно никчемный, неповоротливый, ни на что не годный человек!
— Так Мелани одной фразой расправилась с товарищем детских игр и ухажером дней юности.
— А вот за Арчи я виню себя.
Не следовало мне давать этому старому негодяю приют.
Все мне об этом говорили, но я не слушала.
Ему, видите ли, не нравится, дорогая, что ты пользуешься трудом каторжников, но кто он такой, «чтобы критиковать тебя?
Убийца — да к тому же убил-то он женщину!