И после всего, что я для него сделала, он является ко мне и говорит… Да я бы нисколько не пожалела, если бы Эшли пристрелил его.
Ну, словом, я его выпроводила с такой отповедью, что уж можешь мне поверить!
И он уехал из города.
Что же до Индии, этого подлого существа!
Дорогая моя, я, конечно, сразу заметила, как только увидела вас вместе, что она завидует тебе и ненавидит, потому что ты красивее ее и у тебя столько поклонников.
А особенно она возненавидела тебя из-за Стюарта Тарлтона.
Она ведь так сокрушалась по Стюарту… Словом, неприятно говорить такое о своей золовке, но мне кажется, у нее помутилось в голове, потому что она все время только о Стюарте и думает!
Другого объяснения ее поступкам я не нахожу… Я сказала ей, чтобы она никогда больше не смела переступать порог этого дома, и если я услышу, что она хотя бы шепотом намекнет на подобную гнусность, я… я при всех назову ее лгуньей!
Мелани умолкла, гневное выражение сразу сошло с ее лица, уступив место скорби.
Как все уроженцы Джорджии, Мелани была страстно предана своему клану, и мысль о ссоре в семье разрывала ей сердце.
Она секунду поколебалась, но Скарлетт была дороже ей, Скарлетт была первой в ее сердце, и, верная своим привязанностям, она продолжала:
— Индия ревновала меня к тебе, потому что тебя, дорогая, я всегда любила больше.
Но она теперь никогда не переступит порога этого дома, моей же ноги не будет в том доме, где принимают ее.
Эшли полностью согласен со мной, правда, то, что родная сестра сказала такое, чуть не разбило ему сердце…
При упоминании имени Эшли натянутые нервы Скарлетт сдали, и она разразилась слезами.
Когда же она перестанет причинять ему боль?
Ведь она-то думала лишь о том, чтобы сделать его счастливым, обезопасить, а всякий раз только ранила.
Она разбила ему жизнь, сломила его гордость и чувство самоуважения, разрушила внутренний мир, его спокойствие, проистекавшее от цельности натуры.
А теперь она еще и отторгла его от сестры, которую он так любит.
Чтобы спасти ее, Скарлетт, репутацию и не разрушать счастья своей жены, ему пришлось принести в жертву Индию, выставить ее лгуньей, полубезумной ревнивой старой девой, — Индию, которая была абсолютно права в своих подозрениях и в своем осуждении: ведь ни одного лживого слова она не произнесла.
Всякий раз, когда Эшли смотрел Индии в глаза, он видел в них правду, укор и холодное презрение, на какое Уилксы были мастера.
Зная, что Эшли ставит честь выше жизни, Скарлетт понимала, что он, должно быть, кипит от ярости.
Он тоже, как и Скарлетт, вынужден теперь прятаться за юбками Мелани.
И хотя Скарлетт понимала, что это необходимо, и знала, что вина за ложное положение, в какое она поставила Эшли, лежит прежде всего на ней, тем не менее… тем не менее… Как женщина, она больше уважала бы Эшли, если бы он пристрелил Арчи и честно повинился перед Мелани и перед всем светом.
Она знала, что несправедлива к нему, но слишком она была сама несчастна, чтобы обращать внимание на такие мелочи.
На память ей пришли едкие слова презрения, сказанные Реттом, и она подумала: «А в самом деле — так ли уж по-мужски вел себя в этой истории Эшли?»
И впервые сияние, неизменно окружавшее Эшли с того первого дня, когда она в него влюбилась, начало немного тускнеть.
Черное пятно позора и вины, лежавшее на ней, переползло и на него.
Она решительно попыталась подавить в себе эту мысль, но лишь громче заплакала.
— Не надо так!
Не надо! — воскликнула Мелани, бросая плетение, и, пересев на диван, притянула к своему плечу голову Скарлетт.
— Не следовало мне говорить об этом и так тебя расстраивать.
Я знаю, каково тебе; мы больше никогда не будем об этом говорить.
Нет, нет, ни друг с другом, ни с кем-либо еще, словно ничего и не было.
Только… — добавила она, и в ее тихом голосе почувствовался яд, — я уж проучу Индию и миссис Элсинг.
Пусть не думают, что могут безнаказанно распространять клевету про моего мужа и мою невестку.
Я так устрою, что ни одна из них не сможет больше ходить по Атланте с высоко поднятой головой.
И всякий, кто будет им верить или будет их принимать, — отныне мой враг.
Скарлетт, с трудом представив себе долгую череду грядущих лет, поняла, что становится отныне причиной вражды, которая на протяжении жизни многих поколений будет раскалывать город и семью.
Слово свое Мелани сдержала.
Она никогда больше не упоминала о случившемся при Скарлетт или Эшли.
Да и вообще ни с кем этого не обсуждала.
Она вела себя с холодным безразличием, которое мгновенно превращалось в ледяную официальность, если кто-либо хотя бы намеком смел напомнить при ней о случившемся.
На протяжении недель, последовавших за приемом, который она устроила в честь Эшли, когда город лихорадило от сплетен и перешептываний, а Ретт продолжал таинственно отсутствовать и не было человека, который стоял бы от всего этого в стороне, Мелани не щадила клеветников, поносивших Скарлетт, будь то ее давние друзья или родня.
Причем она не говорила, а действовала.
Она прилепилась к Скарлетт, точно моллюск — к раковине.
Она заставила Скарлетт по утрам, как всегда, ездить в лавку и на лесной склад, и сама отправлялась с ней.
Она настояла на том, чтобы Скарлетт днем разъезжала по городу, хотя той и не очень хотелось выставлять себя на обозрение своих любопытствующих сограждан.
И всякий раз Мелани сидела в коляске рядом со Скарлетт.
Мелани брала ее с собой, когда ездила днем к кому-нибудь с визитом, и мягко, но настойчиво вводила в гостиные, в которых Скарлетт не бывала уже больше двух лет.