Нет, сейчас она ничего ему не скажет.
Не может сказать.
И однако же о такого рода событии должен прежде всего знать муж-муж, который обрадуется, услышав.
Но она не была уверена, что он обрадуется.
Она стояла на площадке лестницы, прислонившись к перилам, и думала, поцелует он ее или нет.
Он не поцеловал.
Он сказал лишь:
— Что-то вы побледнели, миссис Батлер.
Что, румян в продаже нет?
И ни слова о том, что он скучал по ней — пусть даже этого на самом деле не было.
По крайней мере мог бы поцеловать ее при Мамушке, которая, присев в реверансе, уже уводила Бонни в детскую.
Ретт стоял рядом со Скарлетт на площадке и небрежно оглядывал ее.
— Уж не потому ли вы так плохо выглядите, что тосковали по мне? — спросил он, и, хотя губы его улыбались, в глазах не было улыбки.
Так вот, значит, как он намерен себя с ней держать.
Столь же отвратительно, как всегда.
Внезапно ребенок, которого она носила под сердцем, из счастливого дара судьбы превратился в тошнотворное бремя, а этот человек, стоявший так небрежно, держа широкополую панаму у бедра, — в ее злейшего врага, причину всех зол.
И потому в глазах ее появилось ожесточение — ожесточение, которого он не мог не заметить, и улыбка сбежала с его лица.
— Если я бледная, то по вашей вине, а вовсе не потому, что скучала по вас, хоть вы и воображаете, что это так.
На самом же деле… — О, она собиралась сообщить ему об этом совсем иначе, но слова сами сорвались с языка, и она бросила ему, не задумываясь над тем, что их могут услышать слуги: — Дело в том, что у меня будет ребенок!
Он судорожно глотнул, и глаза его быстро скользнули по ее фигуре.
Он шагнул было к ней, словно хотел дотронуться до ее плеча, но она увернулась, и в глазах ее было столько ненависти, что лицо его стало жестким.
— Вот как! — холодно произнес он.
— Кто же счастливый отец?
Эшли?
Она вцепилась в балясину перил так крепко, что уши вырезанного на них льва до боли врезались ей в ладонь.
Даже она, которая так хорошо знала его, не ожидала такого оскорбления.
Конечно, это шутка, но шутка слишком чудовищная, чтобы с нею мириться.
Ей хотелось выцарапать ему ногтями глаза, чтобы не видеть в них этого непонятного сияния.
— Да будьте вы прокляты! — сказала она голосом, дрожавшим от ярости.
— Вы… вы же знаете, что это ваш ребенок.
И мне он не нужен, как и вам.
Ни одна… ни одна женщина не захочет иметь ребенка от такой скотины.
Хоть бы… о господи, хоть бы это был чей угодно ребенок, только не ваш!
Она увидела, как вдруг изменилось его смуглое лицо — задергалось от гнева или от чего-то еще, словно его ужалили.
«Вот! — подумала она со жгучим злорадством.
— Вот!
Наконец-то я причинила ему боль!»
Но лицо Ретта уже снова приняло обычное непроницаемое выражение, он пригладил усики с одной стороны.
— Не огорчайтесь, — сказал он и, повернувшись, пошел дальше, — может, у вас еще будет выкидыш.
Все закружилось вокруг нее: она подумала о том, сколько еще предстоит вынести до родов — изнурительная тошнота, уныло тянущееся время, разбухающий живот, долгие часы боли.
Ни один мужчина обо всем этом понятия не имеет.
И он еще смеет шутить!
Да она сейчас расцарапает его.
Только вид крови на его смуглом лице способен утишить боль в ее сердце.
Она стремительно подскочила к нему точно кошка, но он, вздрогнув от неожиданности, отступил и поднял руку, чтобы удержать ее.
Остановившись на краю верхней, недавно натертой ступеньки, она размахнулась, чтобы ударить его, но, наткнувшись на его вытянутую руку, потеряла равновесие.
В отчаянном порыве она попыталась было уцепиться за балясину, но не сумела.
И полетела по лестнице вниз головой, чувствуя, как у нее внутри все разрывается от боли.
Ослепленная болью, она уже и не пыталась за что-то схватиться и прокатилась так на спине до конца лестницы.
Впервые в жизни Скарлетт лежала в постели больная — если не считать тех случаев, когда она рожала, но это было не в счет.