Тогда она не чувствовала себя одинокой и ей не было страшно — сейчас же она лежала слабая, растерянная, измученная болью.
Она знала, что серьезно больна — куда серьезнее, чем ей говорили, — и смутно сознавала, что может умереть.
Сломанное ребро отзывалось болью при каждом вздохе, ушибленные лицо и голова болели, и все тело находилось во власти демонов, которые терзали ее горячими щипцами и резали тупыми ножами и лишь ненадолго оставляли в покое, настолько обессиленную, что она не успевала прийти в себя, как они возвращались.
Нет, роды были совсем не похожи на это.
Через два часа после рождения Уэйда, и Эллы, и Бонни она уже уплетала за обе щеки, а сейчас даже мысль о чем-либо, кроме холодной воды, вызывала у нее тошноту.
Как, оказывается, легко родить ребенка и как мучительно — не родить!
Удивительно, что, даже несмотря на боль, у нее сжалось сердце, когда она узнала, что у нее не будет ребенка.
И еще удивительнее то, что это был первый ребенок, которого она действительно хотела иметь.
Она попыталась понять, почему ей так хотелось этого ребенка, но мозг ее слишком устал.
Она не в состоянии была думать ни о чем — разве что о том, как страшно умирать.
А смерть присутствовала в комнате, и у Скарлетт не было сил противостоять ей, бороться с нею. И ей было страшно.
Ей так хотелось, чтобы кто-то сильный сидел рядом, держал ее за руку, помогал ей сражаться со смертью, пока силы не вернутся к ней, чтобы она сама могла продолжать борьбу.
Боль прогнала злобу, и Скарлетт хотелось сейчас, чтобы рядом был Ретт.
Но его не было, а заставить себя попросить, чтобы он пришел, она не могла.
В последний раз она видела его, когда он подхватил ее на руки в темном холле у подножия лестницы лицо у него было белое, искаженное от страха, и он хриплым голосим звал Мамушку.
Потом еще она смутно помнила, как ее несли наверх, а дальше все терялось во тьме.
А потом — боль, снова боль, и комната наполнилась жужжанием голосов, звучали всхлипывания тети Питтипэт, и резкие приказания доктора Мида, и топот ног, бегущих по лестнице, и тихие шаги на цыпочках в верхнем холле.
А потом — слепящий свет, сознание надвигающейся смерти и страх, наполнивший ее желанием крикнуть имя, но вместо крика получился лишь шепот.
Однако жалобный этот шепот вызвал мгновенный отклик, и откуда-то из темноты, окружавшей постель, раздался нежный напевный голос той, кого она звала:
— Я здесь, дорогая.
Я все время здесь.
Смерть и страх начали постепенно отступать, когда Мелани взяла ее руку и осторожно приложила к своей прохладной щеке.
Скарлетт попыталась повернуть голову, чтобы увидеть ее лицо, но не смогла.
Мелли ждет ребенка, а к дому подступают янки.
Город в огне, и надо спешить, спешить.
Но ведь Мелли ждет ребенка и спешить нельзя.
Надо остаться с ней, пока не родится ребенок, и не падать духом, потому что Мелли нужна ее сила.
Мелли мучила ее — снова горячие щипцы впились в ее тело, снова ее стали резать тупые ножи, и боль накатывалась волнами.
Надо крепко держаться за руку Мелли.
Но доктор Мид все-таки пришел, хоть он и очень нужен солдатам в лазарете; она услышала, как он сказал:
— Бредит.
Где же капитан Батлер?
Вокруг была темная ночь, а потом становилось светло, и то у нее должен был родиться ребенок, то у Мелани, которая кричала в муках, но, в общем, Мелли все время была тут, и Скарлетт чувствовала ее прохладные пальцы, и Мелани в волнении не всплескивала зря руками и не всхлипывала, как тетя Питти.
Стоило Скарлетт открыть глаза и сказать:
«Мелли?» — и голос Мелани отвечал ей.
И, как правило, ей хотелось еще шепнуть:
«Ретт… Я хочу Ретта», — но она, словно во сне, вспоминала, что Ретт не хочет ее, и перед ней вставало лицо Ретта — темное, как у индейца, и его белые зубы, обнаженные в усмешке.
Ей хотелось, чтобы он был с ней, но он не хочет.
Однажды она сказала:
«Мелли?» — и голос Мамушки ответил:
«Тихо, детка», — и она почувствовала прикосновение холодной тряпки к своему лбу и в испуге закричала:
«Мелли! Мелани!» — и кричала снова и снова, но Мелани долго не приходила.
В это время Мелани сидела на краю кровати Ретта, а Ретт, пьяный, рыдал, лежа на полу, — всхлипывал и всхлипывал, уткнувшись ей в колени.
Выходя из комнаты Скарлетт, Мелани всякий раз видела, как он сидит на своей кровати — дверь в комнату он держал открытой — и смотрит на дверь через площадку.
В комнате у него было не убрано, валялись окурки сигар, стояли тарелки с нетронутой едой.
Постель была смята, не заправлена, он сидел на ней небритый, осунувшийся и без конца курил.
Он ни о чем не спрашивал Мелани, когда видел ее.
Она сама обычно на минуту задерживалась у двери и сообщала:
«Мне очень жаль, но ей хуже», или:
«Нет, она вас еще не звала.