Она ведь в бреду», или:
«Не надо отчаиваться, капитан Батлер.
Давайте я приготовлю вам горячего кофе или чего-нибудь поесть.
Вы так заболеете».
Ей всегда было бесконечно жаль его, хотя от усталости и недосыпания она едва ли способна была что-то чувствовать.
Как могут люди так плохо говорить о нем — называют его бессердечным, порочным, неверным мужем, когда она видит, как он худеет, видит, как мучается?!
Несмотря на усталость, она всегда стремилась, сообщая о том, что происходит в комнате больной, сказать это подобрее.
А он глядел на нее, как грешник, ожидающий Страшного суда, — словно ребенок, внезапно оставшийся один во враждебном мире.
Правда, Мелани ко всем относилась, как к детям.
Когда же, наконец, она подошла к его двери, чтобы сообщить радостную весть, что Скарлетт стало лучше, зрелище, представшее ее взору, было для нее полной неожиданностью.
На столике у кровати стояла полупустая бутылка виски, и в комнате сильно пахло спиртным.
Ретт посмотрел на нее горящими остекленелыми глазами, и челюсть у него затряслась, хоть он и старался крепко стиснуть зубы.
— Она умерла?
— Нет, что вы!
Ей гораздо лучше.
Он произнес:
«О господи», — и уткнулся головой в ладони.
Мелани увидела, как задрожали, словно от озноба, его широкие плечи, — она с жалостью глядела на него и вдруг с ужасом поняла, что он плачет.
Мелани ни разу еще не видела плачущего мужчину и, уж конечно же, не представляла себе плачущим Ретта — такого бесстрастного, такого насмешливого, такого вечно уверенного в себе.
Эти отчаянные, сдавленные рыдания испугали ее.
Мелани в страхе подумала, что он совсем пьян, а она больше всего на свете боялась пьяных.
Но он поднял голову, и, увидев его глаза, она тотчас вошла в комнату, тихо закрыла за собой дверь и подошла к нему.
Она ни разу еще не видела плачущего мужчину, но ей пришлось успокаивать стольких плачущих детей.
Она мягко положила руку ему на плечо, и он тотчас обхватил ее ноги руками.
И не успела она опомниться, как уже сидела у него на кровати, а он уткнулся головой ей в колени и так сильно сжал ее ноги, что ей стало больно.
Она неясно поглаживала его черную голову, приговаривая, успокаивая:
— Да будет вам!
Будет!
Она скоро поправится.
От этих слов Мелани он лишь крепче сжал ее ноги и заговорил — быстро, хрипло, выплескивая все, словно поверяя свои секреты могиле, которая никогда их не выдаст, — впервые в жизни выплескивая правду, безжалостно обнажая себя перед Мелани, которая сначала ничего не понимала и держалась с ним по-матерински.
А он все говорил — прерывисто, уткнувшись головой ей в колени, дергая за фалды юбки.
Иной раз слова его звучали глухо, словно сквозь вату, иной раз она слышала их отчетливо, — безжалостные, горькие слова признания и унижения; он говорил такое, чего она ни разу не слышала даже от женщины, посвящал ее в тайную тайн, так что кровь приливала к щекам Мелани, и она благодарила бога за то, что Ретт не смотрит на нее.
Она погладила его по голове, точно перед ней был маленький Бо, и сказала:
— Замолчите, капитан Батлер!
Вы не должны говорить мне такое!
Вы не в себе!
Замолчите!
Но неудержимый поток слов хлестал из него, он хватался за ее платье, точно за последнюю надежду.
Он обвинял себя в каких-то непонятных ей вещах, бормотал имя Красотки Уотлинг, а потом вдруг, с яростью встряхнув ее, воскликнул:
— Я убил Скарлетт! Я убил ее.
Вы не понимаете.
Она же не хотела этого ребенка и…
— Да замолчите!
Вы просто не в себе!
Она не хотела ребенка?!
Да какая женщина не хочет…
— Нет!
Нет!
Вы хотите детей.
А она не хочет.