Он резко вскинул голову и, посмотрев на нее налитыми кровью глазами, сбросил с себя ее руки.
— Нет, клянусь богом, вы ничего не поняли!
Вы не можете понять!
Вы… слишком вы добрая, чтобы понять.
Вы мне не верите, а все, что я сказал, — правда, и я — пес.
Вы знаете, почему я так поступил?
Я с ума сходил, я обезумел от ревности.
Я всегда был ей безразличен, и вот я подумал, что сумею сделать так, что не буду ей безразличен.
Но ничего не вышло.
Она не любит меня.
Никогда не любила.
Она любит…
Горящие пьяные глаза его встретились с ее взглядом, и он умолк с раскрытым ртом, словно впервые осознав, с кем говорит.
Лицо у Мелани было белое, напряженное, но глаза, в упор смотревшие на него, были ласковые, полные сочувствия, неверия.
Эти мягкие карие глаза светились безмятежностью, из глубины их смотрела такая наивность, что у Ретта возникло ощущение, будто ему дали пощечину, и его затуманенное алкоголем сознание немного прояснилось, а стремительный поток безумных слов прервался.
Он что-то пробормотал, отводя от Мелани взгляд, и быстро заморгал, словно пытаясь вернуться в нормальное состояние.
— Я — скотина, — пробормотал он, снова устало тыкаясь головой ей в колени.
— Но не такая уж большая скотина.
И хотя я все рассказал вам, вы ведь мне не поверили, да?
Вы слишком хорошая, чтобы поверить.
До вас я ни разу не встречал по-настоящему хорошего человека.
Вы не поверите мне, правда?
— Нет, не поверю, — примирительно сказала Мелани и снова погладила его по голове.
— Она поправится.
Будет вам, капитан Батлер!
Не надо плакать!
Она поправится.
ГЛАВА LVII
Месяц спустя Ретт посадил в поезд, шедший в Джонсборо, бледную худую женщину.
Уэйд и Элла, отправлявшиеся с нею в путь, молчали и не знали, как себя вести при этой женщине с застывшим, белым как мел лицом.
Они жались к Присей, потому что даже их детскому уму казалось страшным холодное отчуждение, установившееся между их матерью и отчимом.
Скарлетт решила поехать к себе в Тару, хотя еще и была очень слаба.
Ей казалось, что она задохнется, если пробудет в Атланте еще один день; голова ее раскалывалась от мыслей, которые она снова и снова гоняла по протоптанной дорожке, тщетно пытаясь разобраться в создавшемся положении.
Она была нездорова и душевно надломлена; ей казалось, что она, словно потерявшийся ребенок, забрела в некий страшный край, где нет ни одного знакомого столба или знака, который указывал бы дорогу.
Однажды она уже бежала из Атланты, спасаясь от наступавшей армии, а теперь бежала снова, отодвинув заботы в глубину сознания с помощью старой уловки:
«Сейчас я не стану об этом думать.
Я не вынесу.
Я подумаю об этом завтра, в Таре.
Завтра будет уже новый день».
Ей казалось, что если только она доберется до дома и очутится среди тишины и зеленых хлопковых полей, все ее беды сразу отпадут, и она сможет каким-то чудом собрать раздробленные мысли, построить из обломков что-то такое, чем можно жить.
Ретт смотрел вслед поезду, пока он не исчез из виду, и на лице его читались озадаченность и горечь, отчего оно выглядело не очень приятным.
Ретт вздохнул, отпустил карету и, вскочив в седло, поехал по Плющовой улице к дому Мелани.
Утро было теплое, и Мелани сидела на затененном виноградом крыльце, держа на коленях корзину с шитьем, полную носков.
Она смутилась и растерялась, увидев, как Ретт соскочил с лошади и перекинул поводья через руку чугунного негритенка, стоявшего у дорожки.
Они не виделись наедине с того страшного дня, когда Скарлетт была так больна, а он был… ну, словом… так ужасно пьян.
Мелани неприятно было даже мысленно произносить это слово.
Пока Скарлетт поправлялась, они лишь изредка переговаривались, причем Мелани всякий раз обнаруживала, что ей трудно встретиться с ним взглядом.
Он же в таких случаях всегда держался со своим неизменно непроницаемым видом и никогда ни взглядом, ни намеком не дал понять, что помнит ту сцену между ними.
Эшли как-то говорил Мелани, что мужчины часто не помнят, что они делали или говорили спьяну, и Мелани молилась в душе, чтобы память на этот раз изменила капитану Батлеру.
Ей казалось, что она умрет, если узнает, что он помнит, о чем он тогда ей говорил.