Да ведь каторжники — единственные…
Мелани сидела, уставив взгляд в сплетенные на коленях руки.
Вид у Эшли был несчастный, но решительный.
Какое-то время он молчал, потом глаза его встретились с глазами Ретта, и он увидел в них понимание и поощрение — Скарлетт это заметила.
— Я не буду пользоваться трудом каторжников, Скарлетт, — спокойно сказал Эшли.
— Ну, скажу я вам, сэр! — Скарлетт даже задохнулась.
— А почему нет?
Или вы что, боитесь, что люди станут говорить о вас так же, как говорят обо мне?
Эшли поднял голову.
— Я не боюсь того, что скажут люди, если я поступаю как надо.
А я всегда считал, что пользоваться трудом каторжников — не надо.
— Но почему…
— Я не могу наживать деньги на принудительном труде и несчастье других…
— Но у вас же были рабы!
— Они жили вполне пристойно.
А кроме того, после смерти отца я бы всех их освободил, но война освободила их раньше.
А каторжники — это совсем другое дело, Скарлетт.
Сама система их найма дает немало возможностей для надругательства над ними.
Вы, возможно, этого не знаете, а я знаю.
Я прекрасно знаю, что Джонни Гэллегер по крайней мере одного человека в лагере убил.
А может быть, и больше — кто станет волноваться по поводу того, что одним каторжником стало меньше?
Джонни говорит, что тот человек был убит при попытке к бегству, но я слышал другое.
И я знаю, что он заставляет работать больных людей.
Можете называть это суеверием, но я не убежден, что деньги, нажитые на страданиях, могут принести счастье.
— Чтоб вам пропасть!
Вы что же, хотите сказать… господи, Эшли, неужели вы купились на эти разглагольствования преподобного Уоллеса насчет грязных денег?
— Мне не надо было покупаться.
Я был убежден в этом задолго до того, как Уоллес начал произносить свои проповеди.
— Тогда, значит, вы считаете, что все мои деньги — грязные? — воскликнула Скарлетт, начиная злиться.
— Потому что на меня работали каторжники, и у меня есть салун, и… Она вдруг умолкла.
Вид у обоих Уилксов был смущенный, а Ретт широко улыбался.
«Черт бы его подрал, — в пылу гнева подумала Скарлетт.
— Он, как и Эшли, считает, что я опять суюсь не в свои дела.
Так бы взяла и стукнула их головами, чтобы лбы затрещали!..»
Она постаралась проглотить свой гнев и принять вид оскорбленного достоинства, но это ей не слишком удалось.
— В общем-то меня ведь это не касается, — промолвила она.
— Скарлетт, только не считайте, что я осуждаю вас!
Ничего подобного!
Просто мы по-разному смотрим на многое, и то, что хорошо для вас, может быть совсем не хорошо для меня.
Ей вдруг захотелось остаться с ним наедине, отчаянно захотелось, чтобы Ретт и Мелани были на другом конце света, и тогда она могла бы крикнуть ему:
«Но я хочу смотреть на все так же, как ты!
Скажи мне только — как, чтобы я поняла и стала такой же!»
Но в присутствии Мелани, которую от огорчения била дрожь, и Ретта, стоявшего, прислонясь к стене, и с усмешкой глядевшего на нее, она могла лишь сказать как можно более холодно, оскорбленным тоном:
— Конечно, это ваше дело, Эшли, и я и не помышляю учить вас, как и что делать.
Но я все же должна сказать, что не понимаю вашей позиции и ваших суждений.
Ах, если бы Они были одни и она не была вынуждена говорить с ним так холодно, произносить эти слова, которые огорчали его!
— Я обидел вас, Скарлетт, хотя вовсе этого не хотел.
Поверьте и простите меня.
В том, что я сказал, нет ничего непонятного.
Просто я действительно верю, что деньги, нажитые определенным путем, редко приносят счастье.