— Но вы не правы! — воскликнула она, не в силах больше сдерживаться.
— Посмотрите на меня!
Вы же знаете, откуда у меня деньги.
И вы знаете, как обстояло дело до того, как они у меня появились!
Вы же помните ту зиму в Таре, когда в доме стоял такой холод, и мы резали ковры, чтобы сделать подметки для туфель, и нечего было есть, и мы ломали голову, не зная, где будем брать деньги на обучение Бо и Уэйда!
Пом…
— Я все помню, — устало сказал Эшли, — но я предпочел бы это забыть.
— Ну, вы едва ли можете сказать, что кто-либо из нас был тогда счастлив, верно?
А посмотрите на нас сейчас!
У вас милый дом и хорошее будущее.
А есть ли у кого-нибудь более красивый дом, чем у меня, или более нарядные платья, или лучшие лошади?
Ни у кого нет такого стола, как у меня, никто не устраивает лучших приемов, и у моих детей есть все, что они хотят.
Ну, а откуда я взяла деньги, чтобы все это стало возможным?
Сорвала с дерева?
Нет, сэр!
Каторжники и арендная плата с салуна, и…
— Не забудьте про того убитого янки, — вставил Ретт.
— Ведь это с него все началось.
Скарлетт стремительно повернулась к нему, резкие слова уже готовы были сорваться у нее с языка.
— И эти деньги сделали вас очень, очень счастливой, верно, дорогая? — спросил он этаким сладким, ядовитым тоном.
Скарлетт поперхнулась, открыла было рот, быстро оглядела всех троих.
Мелани чуть не плакала от неловкости, Эшли вдруг помрачнел и замкнулся, а Ретт наблюдал за ней поверх своей сигары и явно забавлялся.
Она хотела было крикнуть:
«Ну конечно же, они сделали меня счастливой!»
Но почему-то не смогла этого произнести.
ГЛАВА LVIII
Скарлетт заметила, что после ее болезни Ретт изменился, но не была уверена, нравится ли ей то, что с ним произошло.
Он стал воздержан в выпивке, спокоен и всегда чем-то озабочен.
Он чаще ужинал теперь дома, добрее относился к слугам, больше уделял внимания Уэйду и Элле.
Он никогда не вспоминал прошлое, даже если это было что-то приятное, и, казалось, молча запрещал и Скарлетт касаться этого в разговоре.
Скарлетт вела себя мирно — от добра добра не ищут, — и жизнь текла довольно гладко-с внешней стороны.
Ретт держался безразлично-вежливого тона, который принял в отношении ее, когда она начала выздоравливать, не говорил ей колкостей, мягко растягивая слова, и не ранил своим сарказмом.
Она поняла теперь, что, распаляя ее раньше своими ехидными замечаниями и вызывая на горячие споры, он поступал так потому, что его трогало все, что она делает и говорит.
Сейчас же она не знала, трогает ли его хоть что-то.
Он был вежлив и безразличен, и ей не хватало его заинтересованности — пусть даже ехидной, — не хватало былых пререканий и перепалок.
Он держался с ней мило, но так, точно она ему совсем чужая, и глаза его, раньше неотрывно следившие за ней, вот так же следили теперь за Бонни.
Такое было впечатление, точно бурный поток его жизни направили в узкий канал.
Порою Скарлетт казалось, что, если бы Ретт уделял ей половину того внимания и нежности, которыми он окружал Бонни, жизнь стала бы иной.
Порой ей было даже трудно улыбнуться, когда люди говорили:
«До чего же капитан Батлер обожествляет свою девочку!»
Но если она не улыбнется, людям это может показаться странным, а Скарлетт не хотелось признаваться даже себе в том, что она ревнует к маленькой девочке, тем более что эта девочка — ее любимое дитя.
Скарлетт всегда хотелось занимать главное место в сердцах окружающих, а сейчас ей стало ясно, что Ретт и Бонни всегда будут занимать главное место в сердце друг друга.
Ретт часто возвращался домой поздно ночью, но всегда был трезв.
Скарлетт нередко слышала, как он тихонько насвистывал, проходя по площадке мимо ее закрытой двери.
Иногда вместе с ним в дом приходили какие-то люди и сидели в столовой, разговаривая за коньяком.
Это были не те люди, с которыми он пил в первый год после свадьбы.
Богатые «саквояжники», подлипалы, республиканцы не появлялись больше в доме по его приглашению.
Скарлетт, подкравшись на цыпочках к перилам лестничной площадки, прислушивалась и, к своему изумлению, часто слышала голоса Рене Пикара, Хью Элсинга, братьев Симмонсов и Энди Боннелла.
И всегда там были дедушка Мерриуэзер и дядя Генри.
Однажды, к своему удивлению, она услышала голос доктора Мида.