Скарлетт лишь посмеивалась над восторгами и бахвальством отца и дочки.
Она, однако, считала, что, как только новизна этой затеи притупится, Бонни увлечется чем-то другим и все обретут мир и покой.
Но этот вид спорта Бонни не приедался.
От беседки в дальнем конце заднего двора до барьера тянулась утоптанная дорожка, и все утро во дворе раздавались возбужденные вопли.
Дедушка Мерриуэзер, объехавший в 1849 году всю страну, говорил, что именно так кричат апачи, удачно сняв с кого-нибудь скальп.
Прошла неделя, и Бонни попросила, чтобы ей подняли перекладину на полтора фута над землей.
— Когда тебе исполнится шесть лет, — сказал отец, — тогда ты сможешь прыгать выше и я куплю тебе лошадку побольше.
У Мистера Батлера коротковаты ноги.
— Ничего подобного! Я перепрыгивала через розовые кусты тети Мелли, а они во-о какие большие!
— Нет, надо подождать, — сказал отец, впервые настаивая на своем.
Но твердость его постепенно таяла под воздействием бесконечных настойчивых требований и истерик дочери.
— Ну, ладно, — рассмеявшись, сказал он как-то утром и передвинул повыше узкую белую планку.
— Если упадешь, не плачь и не вини меня.
— Мама! — закричала Бонни, запрокинув голову кверху, к окну спальни Скарлетт.
— Мама!
Смотри!
Папа сказал, что я могу прыгнуть выше!
Скарлетт, расчесывая в это время волосы, подошла к окну и улыбнулась возбужденному маленькому существу, такому нелепому в своей перепачканной голубой амазонке.
«Право же, надо будет сшить ей другой костюм, — подумала она.
— Только одному богу известно, как я заставлю ее снять всю эту грязь».
— Мама, смотри!
— Смотрю, милочка, — сказала, улыбаясь, Скарлетт.
Ретт поднял малышку и посадил на пони, и Скарлетт при виде ее прямой спинки и горделивой посадки головы вдруг ощутила прилив гордости за дочь и крикнула:
— Какая же ты у меня красавица, моя бесценная!
— Ты тоже, — великодушно откликнулась Бонни и, ударив Мистера Батлера ногой под ребра, галопом понеслась в дальний конец двора к беседке.
— Мама, смотри, как я сейчас прыгну! — крикнула она и ударила хлыстом пони.
«Смотри, как я сейчас прыгну!»
Словно прозвонил колокол, будя воспоминания.
Что-то зловещее было в этих словах.
Что именно?
Почему она не может сразу вспомнить?
Скарлетт смотрела вниз на свою маленькую дочурку, изящно сидевшую на скачущем пони, и лоб ее прорезала глубокая морщина, а в груди вдруг разлился холод.
Бонни мчалась во весь опор, черные кудри ее подскакивали, голубые глаза блестели.
«Глаза у нее совсем как у моего папы, — подумала Скарлетт, — голубые глаза ирландки, и вообще она во всем похожа на него».
И подумав о Джералде, она сразу вспомнила то, что так старалась выискать в памяти, — вспомнила отчетливо, словно при свете молнии, вдруг озарившем все вокруг, и сердце у нее остановилось.
Она вдруг услышала ирландскую песню, услышала стремительный топот копыт вверх по выгону в Таре, услышала беспечный голос, такой похожий на голос ее девочки:
«Эллин!
Смотри, как я сейчас прыгну!»
— Нет, — закричала она.
— Нет!
Стой, Бонни, стой!
Она еще не успела высунуться из окна, как услышала страшный треск дерева, хриплый крик Ретта, увидела взлетевший голубой бархат и копыта пони, взрыхлившие землю.
Затем Мистер Батлер поднялся на ноги и затрусил прочь с пустым седлом.
На третий вечер после смерти Бонни Мамушка медленно проковыляла вверх по ступенькам, ведущим на кухню в доме Мелани.
Она была вся в черном — от больших мужских ботинок, разрезанных, чтобы свободнее было пальцам, до черной косынки на голове.
Ее мутные старые глаза были воспалены, веки покраснели, и от всей монументальной фигуры веяло горем.
На лице ее застыло выражение грустного удивления, словно у старой обезьяны, но губы были решительно сжаты.
Она тихо сказала несколько слов Дилси, и та покорно кивнула, словно в их старой вражде наступило перемирие.
Дилси поставила тарелки, которые она держала в руках, и прошла через чуланчик в столовую.
Минуту спустя Мелани уже появилась на кухне с салфеткой в руке и взволнованно спросила: