— Не кричи так.
Он сейчас заснет.
И еще. Мамушка, скажи мисс Скарлетт, что я буду здесь всю ночь, и принеси мне кофе.
Принеси сюда…
— В эту самую комнату?
— Да, я обещала капитану Батлеру, что, если он заснет, я просижу с Бонни всю ночь.
А теперь иди, сказки все мисс Скарлетт, чтобы она больше не волновалась.
Мамушка прошла через площадку — под ее тяжестью ходуном заходили половицы, — и сердце ее, успокоившись, пело:
«Аллилуйя, аллилуйя».
У двери в комнату Скарлетт она приостановилась и задумалась — благодарность к Мелани боролась в ней с любопытством.
«И как это мисс Мелани удалось, ума не приложу.
Видно, ей помогают ангелы.
Про то, что завтра похороны, я мисс Скарлетт сказку, а вот про то, что мисс Мелли будет всю ночь сидеть с маленькой мисс, лучше утаю.
Не понравится это мисс Скарлетт».
ГЛАВА LX
Что-то в мире было не так, в воздухе чувствовалось что-то мрачное, зловещее, окутавшее все непроницаемым туманом, который кольцом окружал Скарлетт.
И это ощущение, что в мире что-то не так, было связано не только со смертью Бонни, потому что боль от невыносимого горя постепенно сменилась смирением перед понесенной утратой.
И однако же, призрачное ощущение беды не проходило — точно кто-то черный, зловещий стоял у плеча Скарлетт, точно земля под ее ногами в любой момент могла превратиться в зыбучие пески.
Никогда прежде не знала Скарлетт такого страха.
Всю свою жизнь она строила на надежной основе здравого смысла и боялась лишь зримого и ощутимого — увечья, голода, бедности, утраты любви Эшли.
Никогда прежде не занимаясь анализом, она пыталась сейчас анализировать свое состояние, но безуспешно.
Она потеряла любимое дитя, но в общем-то могла это вынести, как вынесла другие сокрушительные потери.
Она была здорова, денег у нее было сколько душе угодно, и у нее по-прежнему был Эшли, хотя последнее время она все реже и реже видела его.
Даже то отчуждение, которое возникло между ними после незадавшегося праздника, устроенного Мелани, не тревожило ее больше, ибо она знала, что это пройдет.
Нет, она боялась не боли, и не голода, и не утраты любви.
Эти страхи никогда не угнетали ее в такой мере, как угнетало сейчас ощущение, что в мире что-то не так, — это был страх, затмевавший все-остальные чувства, очень похожий на то, что она испытывала раньше во время кошмаров, когда бежала сквозь густой клубящийся туман так, что казалось, сердце лопнет, — потерявшееся дитя в поисках приюта.
Она вспоминала, как Ретт умел утешить ее и смехом разгонял ее страхи.
Вспоминала, как успокаивалась на его сильных руках, прижавшись к смуглой груди.
И всем своим существом потянувшись к нему, она впервые за многие недели по-настоящему его увидела.
Он так переменился, что она пришла в ужас.
Этот человек уже никогда не будет смеяться, никогда не будет ее утешать.
Какое-то время после смерти Бонни она была слишком на него зла, слишком поглощена собственным горем и лишь вежливо разговаривала с ним при слугах.
Слишком ушла она в себя, вспоминая быстрый топот Бонниных ножек, ее заливчатый смех, и потому даже не подумала, что и он, наверное, вспоминает все это, только ему вспоминать еще больнее, чем ей.
На протяжении всех этих недель они встречались и разговаривали — вежливо, как чужие люди, которые встречаются в безликих стенах отеля, живут под одной крышей, сидят за одним столом, но не обмениваются друг с другом сокровенными мыслями.
Теперь, когда ей стало страшно и одиноко, она сломала бы этот барьер, если бы могла, но она обнаружила, что Ретт удерживает ее на расстоянии, словно не желает говорить с ней ни о чем, кроме самого необходимого.
Теперь, когда злость ее стала проходить, ей хотелось сказать ему, что она не винит его в смерти Бонни.
Ей хотелось поплакать в его объятиях и признаться, что она ведь тоже невероятно гордилась тем, что девочка так хорошо скачет на своем пони, тоже была невероятно снисходительна к капризам дочурки.
Сейчас Скарлетт готова была унизиться перед Реттом и признать, что напрасно обвинила его в смерти дочери, — слишком она была несчастна и надеялась, причинив ему боль, облегчить себе душу.
Но ей все не удавалось найти подходящий момент для разговора.
Ретт смотрел на нее своими черными непроницаемыми глазами, и слова не шли у нее с языка.
А когда слишком долго откладываешь признание, его все труднее и труднее сделать, и наконец наступает такой момент, когда оно просто становится невозможным.
Скарлетт не могла понять, почему так получается.
Ведь Ретт же — ее муж, и они неразрывно связаны тем, что делили одну постель, были близки, и зачали любимое дитя, и слишком скоро увидели, как их дитя поглотила темная яма.
Только в объятиях отца этого ребенка, делясь с ним воспоминаниями и горюя, могла бы она обрести утешение — сначала было бы больно, а потом именно боль и помогла бы залечить рану.
Но при нынешнем положении дел она готова была бы скорее упасть в объятия постороннего человека.
Ретт редко бывал дома.
А когда они вместе садились ужинать, он, как правило, был пьян.
Вино действовало на него теперь иначе, чем прежде, когда он постепенно становился все более любезным и язвительным, говорил забавные колкости, и в конце концов она, помимо воли, начинала смеяться.
Теперь, выпив, он был молчалив и мрачен, а под конец вечера сидел совсем отупевший.
Иной раз на заре она слышала, как он въезжал на задний двор и колотил в дверь домика для слуг, чтобы Порк помог ему подняться по лестнице и уложил в постель.