Его — укладывать в постель!
Это Ретта-то, который всегда был трезв, когда другие уже валялись под столом, и сам укладывал всех спать.
Он перестал следить за собой, тогда как раньше всегда был тщательно выбрит и причесан, и Порку приходилось долго возмущаться и упрашивать, чтобы он хотя бы сменил рубашку перед ужином.
Пристрастие к виски начало сказываться на внешности Ретта, и его еще недавно четко очерченное лицо расплылось, щеки нездорово опухли, а под вечно налитыми кровью глазами образовались мешки.
Его большое мускулистое тело обмякло, и талия стала исчезать.
Он часто вообще не приезжал домой ночевать и даже не сообщал, что не приедет.
Вполне возможно, что он храпел пьяный в комнате над каким-нибудь салуном, но Скарлетт всегда казалось, что в таких случаях он — у Красотки Уотлинг.
Однажды она увидела Красотку в магазине — теперь это была вульгарная располневшая женщина, от красоты которой почти ничего не осталось.
Накрашенная и одетая во все яркое, она тем не менее выглядела дебелой матроной.
Вместо того чтобы опустить глаза или с вызовом посмотреть на Скарлетт, как это делали, встречаясь с дамами, другие особы легкого поведения. Красотка ответила ей внимательным взглядом, в котором была чуть ли не жалость, так что Скарлетт даже вспыхнула.
Но она уже не могла обвинять Ретта, не могла устраивать ему бурные сцены, требовать верности или стыдить его — как не могла заставить себя просить у него прощения за то, что обвинила его в смерти Бонни.
Ее сковывала какая-то непостижимая апатия. Она сама не понимала, почему она несчастна — такой несчастной она еще никогда себя не чувствовала.
И она была одинока — бесконечно одинока.
Возможно, до сих пор у нее просто не было времени почувствовать себя одинокой.
А сейчас одиночество и страх навалились на нее и ей не к кому было обратиться — разве что к Мелани.
Ибо даже Мамушка, ее извечная опора, отбыла в Тару.
Уехала навсегда.
Мамушка не объяснила причины своего отъезда.
Она с грустью посмотрела на Скарлетт усталыми старыми глазами и попросила дать ей денег на дорогу домой.
В ответ на слезы Скарлетт и уговоры остаться Мамушка сказала лишь:
— Походке, мисс Эллин зовет меня:
«Мамушка, возвращайся домой.
Поработала — и хватит».
Вот я и еду домой.
Ретт, услышав этот разговор, дал Мамушке денег и похлопал по плечу.
— Ты права.
Мамушка, и мисс Эллин права.
Ты здесь действительно поработала, и хватит.
Поезжай домой.
И дай мне знать, если тебе когда-нибудь что-то понадобится.
— И когда Скарлетт попыталась было возмутиться и начать командовать, он прикрикнул на нее: — Замолчите вы, идиотка!
Отпустите ее!
Кому охота оставаться в этом доме — теперь?
При этих словах в глазах его загорелся такой дикий огонь, что Скарлетт в испуге отступила.
— Доктор Мид, вам не кажется, что, пожалуй… что он, возможно, потерял рассудок? — спросила она, решив через некоторое время поехать к доктору посоветоваться, ибо чувствовала себя совершенно беспомощной.
— Нет, — сказал доктор, — но он пьет как лошадь и убьет себя, если не остановится.
Он ведь очень любил девочку и, мне кажется, Скарлетт, пьет, чтобы забыться.
Мой совет вам, мисс: подарите ему ребенка — да побыстрее.
«Ха! — с горечью подумала Скарлетт, выходя из его кабинета.
— Легко сказать».
Она бы с радостью родила ему еще ребенка — и не одного, — если бы это помогло прогнать отчужденность из глаз Ретта, затянуть раны его сердца.
Мальчика, который был бы такой же смуглый и красивый, как Ретт, и маленькую девочку.
Ах, еще одну девочку — хорошенькую, веселую, своенравную, смешливую, не как эта пустоголовая Элла.
Почему, ну, почему не мог господь прибрать Эллу, если уж надо было отнимать у нее ребенка?
Элла не утешала ее — она не могла заменить матери Бонни.
Но Ретт, казалось, не хотел больше иметь детей.
Во всяком случае, он никогда не заходил к ней в спальню, хотя дверь теперь не запиралась, а была, наоборот, зазывно приотворена.
Ему, казалось, это было безразлично.
Видно, ему все было безразлично, кроме виски и этой толстой рыжей бабы.
Теперь он злился, тогда как раньше мило подшучивал над ней, и грубил, тогда как раньше его уколы смягчались юмором.