Скарлетт почувствовала, как мужество и уверенность в своих силах покидают ее, ибо она поняла, что этот клинок, сверкавший между нею и миром, сейчас навеки вкладывается в ножны.
«Мелани — единственная подруга, которая у меня была, — с грустью думала она, — единственная женщина, кроме мамы, которая по-настоящему меня любила.
Да она для меня и была как мама, и все, кто знал ее, всегда цеплялись за ее юбки».
Внезапно у нее возникло такое чувство, будто это Эллин лежит за закрытой дверью и вторично покидает мир.
И Скарлетт вдруг снова очутилась в Таре, а вокруг нее шумел враждебный мир, и она была в отчаянии от сознания, что не сможет смотреть жизни в лицо, не чувствуя за своим плечом необычайную силу этой слабой, мягкой, нежной женщины.
Скарлетт стояла в холле, испуганная, не зная, на что решиться; яркий огонь в камине гостиной отбрасывал на стены высокие призрачные тени.
В доме царила полнейшая тишина. И эта тишина проникала в нее, словно мелкий, все пропитывающий дождь.
Эшли!
Где же Эшли?
Она зашла в гостиную в поисках его — так продрогшая собака ищет огня, — но Эшли там не было.
Надо его найти.
Она открыла силу Мелани и свою зависимость от этой силы в ту минуту, когда теряла Мелани навсегда, но ведь остался же Эшли.
Остался Эшли — сильный, мудрый, способный оказать поддержку.
В Эшли и его любви она будет черпать силу — чтобы побороть свою слабость, черпать мужество — чтобы прогнать свои страхи, черпать успокоение — чтобы облегчить горе.
«Должно быть, он у себя в комнате», — подумала она и, пройдя на цыпочках через холл, тихонько постучала к нему в дверь.
Ответа не последовало, и она открыла дверь.
Эшли стоял у комода, глядя на заштопанные перчатки Мелани.
Сначала он взял одну перчатку и посмотрел на нее, точно никогда не видел, потом осторожно положил, словно она была стеклянная, и взял другую.
Скарлетт дрожащим голосом произнесла:
«Эшли!» Он медленно повернулся и посмотрел на нее.
Его серые глаза уже не были затуманенными, отчужденными, а — широко раскрытые — смотрели на нее.
И она увидела в них страх, схожий с ее страхом, беспомощность еще большую, чем та, которую испытывала она, растерянность более глубокую, чем она когда-либо знала.
Чувство страха, обуявшее ее в холле, стало еще острее, когда она увидела лицо Эшли.
Она подошла к нему.
— Я боюсь, — сказала она.
— Ах, Эшли, обними меня.
Я так боюсь!
Он не шевельнулся, а лишь смотрел на нее, обеими руками сжимая перчатку.
Скарлетт дотронулась до его плеча и прошептала:
— Что с тобой?
Его глаза пристально смотрели на нее, ища, отчаянно ища что-то и не находя.
Наконец он заговорил, и голос его был какой-то чужой.
— Мне недоставало тебя, — сказал он.
— Я хотел побежать, чтобы найти тебя — как ребенок, который ищет утешения, — а нашел я сейчас такого же ребенка, только еще более испуганного, который прибежал ко мне.
— Но ты же… ты же не боишься! — воскликнула она.
— Ты никогда ничего не боялся… А вот я… Ты всегда был такой сильный…
— Если я был когда-либо сильный, то лишь потому, что она стояла за моей спиной, — сказал он, голос его сломался, он посмотрел на перчатку и разгладил на ней пальцы.
— И… и… вся сила, какая у меня была, уходит вместе с ней.
В его тихом голосе было такое безысходное отчаяние, что Скарлетт убрала руку с его плеча и отступила.
В тяжелом молчании, воцарившемся между ними, она почувствовала, что сейчас действительно впервые в жизни поняла его.
— Как же так… — медленно произнесла она, — как же так, Эшли? Ты, значит, любил ее?
— Она была моей единственной сбывшейся мечтой, — с трудом произнес он, — она жила и дышала и не развеивалась от соприкосновения с реальностью.
«Мечта! — подумала Скарлетт, чувствуя, как в ней зашевелилось былое раздражение.
— Вечно у него эти мечты!
И никакого здравого смысла!»
И с тяжелым сердцем она не без горечи сказала:
— Какой же ты был глупый, Эшли.
Неужели ты не видел, что она стоила миллиона таких, как я?
— Прошу тебя, Скарлетт!
Если бы ты только знала, сколько я выстрадал с тех пор, как…