Сейчас она поняла, какое прибежище искала во сне, кто был источником тепла и безопасности, которых она никак не могла обрести среди тумана.
Это был не Эшли — о, вовсе не Эшли!
В нем нет тепла, как нет его в блуждающих огнях, с ним ты не чувствуешь себя в безопасности, как не чувствуешь себя в безопасности среди зыбучих песков.
Это был Ретт — Ретт, который своими сильными руками может обнять ее, на чью широкую грудь она может положить свою усталую голову, чьи подтрунивания и смех помогают видеть вещи в их истинном свете.
Ретт, который полностью понимает ее, потому что он, подобно ей, видит правду как она есть, а не затуманенную всякими так называемыми высокими представлениями о чести, самопожертвовании или вере в человеческую натуру.
И он любит ее!
Почему она до сих пор никак не могла понять, что он любит ее, несмотря на свои колкости, свидетельствовавшие вроде бы об обратном!
Мелани вот поняла и уже на краю могилы сказала:
«Будь подобрее к нему».
«О, — подумала она, — Эшли не единственный до глупости слепой человек.
Мне бы следовало давно это понять».
На протяжении многих лет она спиною чувствовала каменную стену любви Ретта и считала ее чем-то само собою разумеющимся — как и любовь Мелани, — теша себя мыслью, будто черпает силу только в себе.
И так же, как она поняла сегодня, что Мелани всегда была рядом с нею в ее жестоких сражениях с жизнью, — поняла она сейчас и то, что в глубине, за нею всегда молча стоял Ретт, любивший ее, понимавший, готовый помочь.
Ретт, который на благотворительном базаре, увидев нетерпение в ее глазах, пригласил ее на танец; Ретт, который помог ей сбросить с себя путы траура; Ретт, увезший ее сквозь пожары и взрывы в ту ночь, когда пала Атланта; Ретт, утешавший ее, когда она с криком просыпалась, испуганная кошмарами, — да ни один мужчина не станет такого делать, если он не любит женщину до самозабвения!
С деревьев на нее капало, но она этого даже не замечала.
Вокруг клубился туман, но она не обращала на это внимания.
Думая о Ретте, вспоминая его смуглое лицо, сверкающие белые зубы, черные живые глаза, она почувствовала, как дрожь пробежала у нее по телу.
«А ведь я люблю его, — подумала она и, как всегда, восприняла эту истину без удивления, словно ребенок, принимающий подарок.
— Я не знаю, как давно я его люблю, но это правда.
И если бы не Эшли, я бы уже давно это поняла.
Мне никогда не удавалось увидеть мир в подлинном свете, потому что между мною и миром всегда стоял Эшли».
Она любила его — негодяя, мерзавца, человека без чести и совести, во всяком случае в том смысле, в каком Эшли понимал честь.
«Да ну его к черту, этого Эшли с его честью! — подумала она.
— Из-за своего понятия о чести Эшли всегда предавал меня.
Да, с самого начала, когда он ходил к нам, хотя знал, что его семья хочет, чтобы он женился на Мелани.
А вот Ретт никогда меня не предавал — даже в ту страшную ночь, когда у Мелани был * прием и он должен был бы свернуть мне шею.
Даже в ту ночь, когда пала Атланта и он оставил меня на дороге, он знал, что я — в безопасности, он знал, что я как-нибудь выкручусь.
Даже тогда, в тюрьме янки, когда он повел себя так, будто мне придется расплатиться с ним за те деньги, которые он мне даст.
Он никогда бы насильно не овладел мною.
Он просто испытывал меня.
Он меня все время любил. А я как низко себя с ним вела!
Сколько раз я его обижала, а он был слишком горд, чтобы дать мне это понять.
А когда умерла Бонни… Ах, как я могла?!»
Она поднялась во весь рост и посмотрела на дом на холме.
Всего полчаса тому назад она считала, что потеряла все, кроме денег, — все, что делало жизнь желанной: Эллин, Джералда, Бонни, Мамушку, Мелани и Эшли.
Оказывается, ей надо было потерять их всех, чтобы понять, как она любит Ретта, — любит, потому что он сильный и беспринципный, страстный и земной, как она.
«Я все ему скажу, — думала она.
— И он поймет.
Он всегда понимал.
Я скажу ему, какая я была дура, и как я люблю его, и как постараюсь все загладить».
Она вдруг почувствовала себя сильной и такой счастливой.
Она уже не боялась больше темноты и тумана, и сердце у нее запело от сознания, что никогда уже она не будет их бояться.
Какие бы туманы ни клубились вокруг нее в будущем, она теперь знает, где найти от них спасение.
Она быстро пошла по улице к своему дому, и каждый квартал казался ей бесконечно длинным.
Слишком, слишком длинным.
Она подобрала юбки и побежала.
Но она бежала не от страха.
Она бежала, потому что в конце улицы ее ждали объятия Ретта.
ГЛАВА LXIII
Парадная дверь был приоткрыта, и Скарлетт, задыхаясь, вбежала в холл и на мгновение остановилась в радужном сиянии люстры.