Хоть бы он немного ей помог!
Хоть бы протянул ей руки, и она с благодарностью кинулась бы ему в объятия, свернулась бы калачиком у него на коленях и положила голову ему на грудь!
Ее губы, прильнувшие к его губам, могли бы сказать ему все куда лучше, чем эти спотыкающиеся слова.
Но глядя на него, она поняла, что он удерживает ее на расстоянии не из мстительности.
Вид у него был опустошенный, такой, будто все, о чем она ему поведала, не имело никакого значения.
— Рад? — сказал он.
— Было время, когда я отблагодарил бы бога постом, если бы услышал от вас то, что вы сейчас сказали.
А сейчас это не имеет значения.
— Не имеет значения?
О чем вы говорите?
Конечно, имеет!
Ретт, я же дорога вам, верно?
Должна быть дорога.
И Мелли так сказала.
— Да, и она была права, ибо это то, что она знала.
Но, Скарлетт, вам никогда не приходило в голову, что даже самая бессмертная любовь может износиться?
Она смотрела на него, потеряв дар речи. Рот ее округлился буквой «о».
— Вот моя и износилась, — продолжал он, — износилась в борьбе с Эшли Уилксом и вашим безумным упрямством, которое побуждает вас вцепиться как бульдог в то, что, по вашим представлениям, вам желанно… Вот она и износилась.
— Но любовь не может износиться!
— Ваша любовь к Эшли тоже ведь износилась.
— Но я никогда по-настоящему не любила Эшли!
— В таком случае вы отлично имитировали любовь-до сегодняшнего вечера.
Скарлетт, я не корю вас, не обвиняю, не упрекаю.
Это время прошло.
Так что избавьте меня от ваших оправдательных речей и объяснений.
Если вы в состоянии послушать меня несколько минут, не прерывая, я готов объяснить вам, что я имею в виду, хотя — бог свидетель — не вижу необходимости в объяснениях.
Правда слишком уж очевидна.
Скарлетт села; резкий газовый свет падал на ее белое растерянное лицо.
Она смотрела в глаза Ретта, которые знала так хорошо — и одновременно так плохо, — слушала его тихий голос, произносивший слова, которые сначала казались ей совсем непонятными.
Впервые он говорил с ней так, по-человечески, как говорят обычно люди — без дерзостей, без насмешек, без загадок.
— Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что я любил вас так, как только может мужчина любить женщину?
Любил многие годы, прежде чем добился вас?
Во время войны я уезжал, пытаясь забыть вас, но не мог и снова возвращался.
После войны, зная, что рискую попасть под арест, я все же вернулся, чтобы отыскать вас.
Вы мне были так дороги, что мне казалось, я готов был убить Фрэнка Кеннеди, и убил бы, если бы он не умер.
Я любил вас, но не мог дать вам это понять.
Вы так жестоки к тем, кто любит вас, Скарлетт.
Вы принимаете любовь и держите ее как хлыст над головой человека.
Из всего сказанного им Скарлетт поняла лишь, что он ее любит.
Уловив слабый отголосок страсти в его голосе, она почувствовала, как радость и волнение потихоньку наполняют ее.
Она сидела еле дыша, слушала и ждала.
— Я знал, что вы меня не любите, когда мы поженились.
Понимаете, я знал про Эшли, но… был настолько глуп, что считал, будто мне удастся стать для вас дороже.
Смейтесь сколько хотите, но мне хотелось заботиться о вас, баловать вас, делать все, что бы вы ни пожелали.
Я хотел жениться на вас, быть вам защитой, дать вам возможность делать все что пожелаете, лишь бы вы были счастливы, — так ведь было и с Бонни.
Вам пришлось столько вытерпеть, Скарлетт.
Никто лучше меня не понимал, через что вы прошли, и мне хотелось сделать так, чтобы вы перестали бороться, а чтобы я боролся вместо вас.
Мне хотелось, чтобы вы играли как дитя. Потому что вы и есть дитя — храброе, испуганное, упрямое дитя.
По-моему, вы так и остались ребенком.
Ведь только ребенок может быть таким упорным и таким бесчувственным.