— Любимый мой, мне очень жаль, что так получилось, но я постараюсь все возместить вам сторицей.
Теперь мы можем быть так счастливы, когда знаем правду. И… Ретт… посмотрите на меня, Ретт!
Ведь… ведь у нас же могут быть другие дети… ну, может, не такие, как Бонни, но…
— Нет уж, благодарю вас, — сказал Ретт, словно отказываясь от протянутого ему куска хлеба.
— Я в третий раз своим сердцем рисковать не хочу.
— Ретт, не надо так говорить.
Ну, что мне вам сказать, чтобы вы поняли.
Я ведь уже говорила, что мне очень жаль и что я…
— Дорогая моя, вы такое дитя… Вам кажется, что если вы сказали: «мне очень жаль», все ошибки и вся боль прошедших лет могут быть перечеркнуты, стерты из памяти, что из старых ран уйдет весь яд… Возьмите мой платок, Скарлетт.
Сколько я вас знаю, никогда в тяжелые минуты жизни у вас не бывает носового платка.
Она взяла у него платок, высморкалась и села.
Было совершенно ясно, что он не раскроет ей объятий.
И становилось ясно, что все эти его разговоры о любви ни к чему не ведут.
Это был рассказ о временах давно прошедших, и смотрел он на все это как бы со стороны.
Вот что было страшно.
Он поглядел на нее задумчиво, чуть ли не добрыми глазами.
— Сколько лет вам, дорогая моя?
Вы никогда мне этого не говорили.
— Двадцать восемь, — глухо ответила она в платок.
— Это еще не так много.
Можно даже сказать, совсем юный возраст для человека, который завоевал мир и потерял собственную душу, верно?
Не смотрите на меня так испуганно.
Я не имею в виду, что вы будете гореть в адском пламени за этот ваш роман с Эшли.
Образно говоря.
С тех пор как я вас знаю, вы ставили перед собой две цели: Эшли и деньги, чтобы иметь возможность послать к черту всех и вся.
Ну что ж, вы теперь достаточно богаты и можете со всеми разговаривать достаточно резко, и вы получили Эшли, если он вам нужен.
Что вам и этого, видно, мало.
А Скарлетт было страшно, но не при мысли об адском пламени.
Она думала:
«Ведь Ретт — все для меня, а я его теряю.
И если я потеряю его, ничто уже не будет иметь для меня значения!
Нет, ни друзья, ни деньги… ничто.
Если бы он остался со мной, я бы даже готова была снова стать бедной.
Я готова была бы снова мерзнуть и голодать.
Не может же он… Ах, конечно, не может!»
Она вытерла глаза и сказала в отчаянии:
— Ретт, если вы когда-то меня так любили, должно же что-то остаться от этого чувства!
— От всего этого осталось только два чувства, но вам они особенно ненавистны — это жалость и какая-то странная доброта.
«Жалость!
Доброта!
О боже!» — теряя последнюю надежду, подумала она.
Все что угодно, только не жалость и не доброта.
Когда она испытывала к кому-нибудь подобные чувства, это всегда сопровождалось презрением.
Неужели он ее тоже презирает?
Все что угодно, только не это!
Даже циничная холодность дней войны, даже пьяное безумие, когда он в ту ночь нес ее наверх, так сжимая в объятиях, что ей было больно, даже эта его манера нарочно растягивать слова, говоря колкости, которыми, как она сейчас поняла, он прикрывал горькую свою любовь, — что угодно, лишь бы не эта безликая доброта, которая так отчетливо читалась на его лице.
— Значит… значит, я все уничтожила… и вы не любите меня больше?
— Совершенно верно.
— Но, — упрямо продолжала она, словно ребенок, считающий, что достаточно высказать желание, чтобы оно осуществилось, — но я же люблю вас!
— Это ваша беда.