Нет, я не намерен ничего в себе менять, кроме своих пятен.
Но мне хочется хотя бы внешне стать похожим на людей, которых я знал, обрести эту унылую респектабельность — респектабельность, какой обладают другие люди, моя кошечка, а не я, — спокойное достоинство, каким отмечена жизнь людей благородных, исконное изящество былых времен.
В те времена я просто жил, не понимая их медлительного очарования…
И снова Скарлетт очутилась в пронизанном ветром фруктовом саду Тары — в глазах Ретта было то же выражение, как в тот день в глазах Эшли.
Слова Эшли отчетливо звучали в ее ушах, словно только что говорил он, а не Ретт.
Что-то из этих слов всплыло в памяти, и она как попугай повторила их:
— …и прелести-этого их совершенства, этой гармонии, как в греческом искусстве.
— Почему вы так сказали? — резко прервал ее Ретт.
— Ведь именно эти слова и я хотел произнести.
— Так… так однажды выразился Эшли, говоря о былом.
Ретт передернул плечами, взгляд его потух.
— Вечно Эшли, — сказал он и умолк.
— Скарлетт, когда вам будет сорок пять, возможно, вы поймете, о чем я говорю, и, возможно, вам, как и мне, надоедят эти лжеаристократы, их дешевое жеманство и мелкие страстишки.
Но я сомневаюсь.
Я думаю, что вас всегда будет больше привлекать дешевый блеск, чем настоящее золото.
Во всяком случае, ждать, пока это случится, я не могу.
И у меня нет желания.
Меня это просто не интересует.
Я поеду в старые города и древние края, где все еще сохранились черты былого.
Вот такой я стал сентиментальный.
Атланта для меня — слишком неотесанна, слишком молода.
— Прекратите, — внезапно сказала Скарлетт.
Она едва ли слышала, о чем он говорил.
Во всяком случае, в сознании у нее это не отложилось.
Она знала лишь, что не в состоянии выносить дольше звук ее голоса, в котором не было любви.
Он умолк и вопросительно взглянул на нее.
— Ну, вы поняли, что я хотел сказать, да? — спросил он, поднимаясь.
Она протянула к нему руки ладонями кверху в стародавнем жесте мольбы, и все, что было у нее на сердце, отразилось на ее лице.
— Нет! — выкрикнула она.
— Я знаю только, что вы меня разлюбили и что вы уезжаете!
Ах, мой дорогой, если вы уедете, что я буду делать?
Он помедлил, словно решая про себя, не будет ли в конечном счете великодушнее по-доброму солгать, чем сказать правду.
Затем пожал плечами.
— Скарлетт, я никогда не принадлежал к числу тех, кто терпеливо собирает обломки, склеивает их, а потом говорит себе, что починенная вещь ничуть не хуже новой.
Что разбито, то разбито. И уж лучше я буду вспоминать о том, как это выглядело, когда было целым, чем склею, а потом до конца жизни буду лицезреть трещины.
Возможно, если бы я был моложе… — Он вздохнул.
— Но мне не так мало лет, чтобы верить сентиментальному суждению, будто жизнь — как аспидная доска: с нее можно все стереть и начать сначала.
Мне не так мало лет, чтобы я мог взвалить на себя бремя вечного обмана, который сопровождает жизнь без иллюзий.
Я не мог бы жить с вами и лгать вам — и, уж конечно, не мог бы лгать самому себе.
Я даже вам теперь не могу лгать.
Мне хотелось бы волноваться по поводу того, что вы делаете и куда едете, но я не могу.
— Он перевел дух и сказал небрежно, но мягко: — Дорогая моя, мне теперь на это наплевать.
Скарлетт молча смотрела ему вслед, пока он поднимался по лестнице, и ей казалось, что она сейчас задохнется от боли, сжавшей грудь.
Вот сейчас звук его шагов замрет наверху, и вместе с ним умрет все, что в ее жизни имело смысл.
Теперь она знала, что нечего взывать к его чувствам или к разуму — ничто уже не способно заставить этот холодный мозг отказаться от вынесенного им приговора.
Теперь она знала, что он действительно так думает — вплоть до последних сказанных им слов.
Она знала это, потому что чувствовала в нем силу — несгибаемую и неумолимую, то, чего искала в Эшли и так и не нашла.
Она не сумела понять ни одного из двух мужчин, которых любила, и вот теперь потеряла обоих.
В сознании ее где-то таилась мысль, что если бы она поняла Эшли, она бы никогда его не полюбила, а вот если бы она поняла Ретта, то никогда не потеряла бы его.
И она с тоской подумала, что, видимо, никогда никого в жизни по-настоящему не понимала.