На мгновение она лишилась дара речи.
Триста долларов!
Триста долларов для нее сейчас все равно что три миллиона — такой суммы у нее нет.
— Что ж, — раздумчиво произнесла она, — что ж… что ж, значит, придется где-то добывать триста долларов.
— Конечно, мэм. И еще радугу и луну в придачу.
— Но, Уилл, не могут же они продать с молотка Тару!
Ведь это…
В обычно мягком взгляде его светлых глаз появилась такая ненависть, такая горечь — никогда бы она не подумала; что он способен на подобные чувства.
— Не могут продать Тару?
Очень даже могут — и продадут, и с превеликим удовольствием!
Мисс Скарлетт, вы уж меня простите, но нашему краю теперь пришла крышка.
Эти «саквояжники» и подлипалы — они ведь голосовать могут, а из нас, демократов, мало кто такое право имеет.
Ежели за каким демократом в шестьдесят пятом году в налоговых книгах штата больше двух тысяч долларов было записано, такой демократ не может голосовать.
Значит, и ваш папаша, и мистер Тарлтон, и Макра, и Фонтейны-все вылетают из списков.
Потом, ежели ты был полковником и воевал, ты тоже не можешь голосовать, а ей-же-богу, мисс Скарлетт, у нас куда больше полковников, чем в любом другом штате Конфедерации.
И ежели ты служил правительству конфедератов, ты тоже не можешь голосовать; значит, все вылетают из списков — от нотариусов до судей, и таких людей сейчас в лесах полным-полно.
Словом, лихо янки подловили нас с этой своей присягой на верность: выходит, ежели ты был кем-то до войны, значит, голосовать не можешь.
Люди умные, люди достойные, люди богатые-все лишены права голоса.
Ну, я-то, конечно, мог бы голосовать, ежели бы принял эту их чертову присягу.
У меня ведь никаких денег в шестьдесят пятом не было и полковником я не был, да и вообще никем.
Только дудки — никакой их присяги я принимать не стану.
Даже не взгляну на нее!
Если б янки по-честному себя вели, я бы принял их присягу, а сейчас не стану.
К Союзу можете присоединить меня, пожалуйста, а какая тут может быть Реконструкция — в толк не возьму.
Ни за что не приму их присяги — пусть даже никогда больше не буду голосовать… А вот такой подонок, как этот Хилтон, — он голосовать может, и мерзавцы вроде Джонаса Уилкерсона, и всякие белые голодранцы вроде Слэттери, и никчемные людишки вроде Макинтошей — они все могут голосовать.
И они теперь правят всем.
И ежели вздумают двадцать раз взыскать с вас налог, то и взыщут.
Теперь ведь ниггер убьет белого — и никто его за это не повесит.
Или, скажем… — Он умолк, погрузившись в свои мысли, и оба одновременно вспомнили про белую женщину на уединенной ферме близ Лавджоя.» — Эти ниггеры могут как угодно нам гадить: Бюро вольных людей все равно их выгородит, и солдаты поддержат винтовками, а мы даже голосовать не можем и вообще не можем ничего.
— Голосовать, голосовать! — воскликнула Скарлетт.
— Да какое отношение имеет голосование к тому, о чем мы говорим, Уилл?!
Мы же говорим о налогах… Послушай, Уилл, ведь все знают, что Тара — хорошая плантация.
В крайнем случае можно Наложить ее за приличную сумму, чтоб заплатить налог.
— Мисс Скарлетт, вы же не дурочка, а иной раз так говорите, что можно подумать — глупее вас на свете нет.
Да у кого сейчас есть деньги, чтобы дать вам под вашу собственность?
У кого, кроме «саквояжников», а они-то как раз и хотят отобрать у вас Тару!
У всех есть земля.
Всем земля чего-то приносит.
Нельзя отдавать землю.
— У меня есть — бриллиантовые сережки, которые я отобрала у того янки.
Мы могли бы их продать.
— Мисс Скарлетт, ну, у кого есть деньги, чтоб сережки покупать?
Да у людей на мясную грудинку денег нет, где там на мишуру!
Вот у вас есть десятка золотом, а у многих, могу поклясться, и того нет.
Они снова замолчали; Скарлетт казалось, что она бьется головой о каменную стену.
Сколько же было за прошлый год таких стен, о которые ей пришлось биться головой!
— Что же делать-то будем, мисс Скарлетт?
— Не знаю, — сказала она уныло и вдруг почувствовала, что не только не знает, но и не хочет знать.
Нет у нее сил, чтобы пробивать еще и эту стену, — она так устала, у нее даже кости ноют.
К чему работать не покладая рук, бороться, истязать себя, когда в конце каждого испытания тебя с ехидной усмешкой ждет поражение?