— Вот наконец-то правда и выплыла наружу.
Говорите о любви, а думаете о деньгах.
Как по-женски!
Вам очень нужны деньги?
— О да… То есть они мне не так уж и нужны, но не помешали бы.
— Триста долларов.
Это большая сумма.
Зачем они вам?
— Чтобы заплатить налог за Тару.
— Значит, вы хотите призанять денег.
Что ж, раз вы такая деловая женщина, буду деловым и я.
Под какое обеспечение?
— Что-что?
— Обеспечение.
Гарантирующее возврат моих денег.
Я не хочу их терять.
— Голос его звучал обманчиво мягко, был такой бархатный, но она этого не заметила: может, все еще и устроится.
— Под мои сережки.
— Сережки меня не интересуют.
— Тогда я вам дам закладную на Тару.
— А на что мне ферма?
— Но вы могли бы… могли бы… это ведь хорошая плантация, и вы ничего не потеряете.
Я расплачусь с вами из того, что получу за урожай хлопка в будущем году.
— Я в этом не уверен.
— От откинулся на стуле, засунув руки в карманы брюк.
— Цены на хлопок падают.
Времена настали тяжелые, и люди денег на ветер не бросают.
— Ах, Ретт, зачем вы меня дразните!
Я же знаю, что у вас миллионы!
Он наблюдал за ней, и в глазах его плясали злорадные огоньки.
— Значит, все у вас в порядке, и деньги вам не так уж и нужны.
Что ж, я рад это слышать.
Приятно знать, что у старых друзей все в порядке.
— Ах, Ретт, ради всего святого!.. — в отчаянии воскликнула она, теряя мужество и всякую власть над собой.
— Да не вопите вы так.
Я думаю, не в ваших интересах, чтобы янки вас слышали.
Вам кто-нибудь говорил, что глаза у вас как у кошки — у кошки в темноте?
— Ретт, не надо!
Я все вам расскажу.
Мне очень нужны деньги, очень.
Я… я солгала вам насчет того, что все у нас в порядке.
Все так плохо — дальше некуда.
Отец… он… он… совсем не в себе.
Он стал очень странным — как дитя — с тех пор, как умерла мама, помощи мне от него ждать нечего.
И у нас нет ни одного работника, чтоб собирать хлопок, а кормить надо тринадцать ртов.
Да еще налоги такие высокие.
Ретт, я все вам расскажу.
Вот уже год, как мы почти голодаем.
Ах, ничего вы не знаете!
Не можете знать!