Она позеленела, на носу вдруг проступили веснушки, а рот искривился судорогой — совсем как у Джералда в минуту безудержной ярости.
Она вскочила на ноги с каким-то звериным криком, так что шум голосов в соседней комнате сразу стих.
Ретт, словно пантера, одним прыжком очутился возле нее и своей тяжелой ладонью зажал ей рот, а другой рукой крепко обхватил за талию.
Она бешено боролась, пытаясь укусить его, лягнуть, дать выход своей ярости, ненависти, отчаянию, своей поруганной, растоптанной гордости.
Она билась и извивалась в его железных руках, сердце у нее бешено колотилось, тугой корсет затруднял дыхание.
А он держал ее так крепко, так грубо; пальцы, зажимавшие ей рот, впились ей в кожу, причиняя боль.
Смуглое лицо его побелело, обычно жесткий взгляд стал взволнованным — он приподнял ее, прижал к груди и, опустившись на стул, посадил к себе на колени.
— Хорошая моя, ради бога, перестаньте!
Тише!
Не надо кричать.
Ведь они сейчас сбегутся сюда.
Да успокойтесь же.
Неужели вы хотите, чтобы янки увидели вас в таком состоянии?
Ей было безразлично, кто ее увидит, все безразлично, ею владело лишь неудержимое желание убить его, но мысли у нее вдруг начали мешаться.
Она еле могла дышать — Ретт душил ее; корсет стальным кольцом все больше и больше сжимал ей грудь; она полулежала в объятиях Ретта, и уже одно это вызывало у нее бешеную злобу и ярость.
Голос его вдруг стал тоньше и зазвучал словно издалека, а лицо, склоненное над ней, закрутилось и стало тонуть в сгущавшемся тумане. И исчезло — и лицо его, и он сам, и все вокруг.
Когда она, словно утопающий, выбравшийся на поверхность, стала приходить в себя, первым ощущением ее было удивление, потом невероятная усталость и слабость.
Она полулежала на стуле — без шляпки, — и Ретт, с тревогой глядя на нее своими черными глазами, легонько похлопывал ее по руке.
Славный молодой капитан пытался влить ей в рот немного коньяка из стакана — коньяк пролился и потек у нее по шее.
Еще несколько офицеров беспомощно стояли вокруг, перешептываясь и размахивая руками.
— Я… я, кажется, потеряла сознание, — сказала она, и голос ее прозвучал так странно, издалека, что она даже испугалась.
— Выпей это, — сказал Ретт, беря стакан и прикладывая к ее губам.
Теперь она все вспомнила и хотела метнуть на него яростный взгляд, но ярости не было — одна усталость.
— Ну пожалуйста, ради меня.
Она глотнула, поперхнулась, закашлялась, но он неумолимо держал стакан у ее губ.
Она сделала большой глоток, и крепкий коньяк обжег ей горло.
— Я думаю, джентльмены, ей теперь лучше, и я вам очень признателен.
Известие о том, что меня собираются казнить, доконало ее.
Синие мундиры переступали с ноги на ногу, вид у всех был смущенный, и, покашляв, они гуртом вышли из комнаты.
Молодой капитан задержался на пороге.
— Если я еще чем-нибудь могу быть полезен…
— Нет, благодарю вас.
Он вышел, закрыв за собой дверь.
— Выпейте еще, — сказал Ретт.
— Нет.
— Выпейте.
Она глотнула, и тепло побежало по ее телу, а в дрожащих ногах появилась сила.
Она отстранила рукой стакан и попыталась подняться, но Ретт заставил ее снова сесть.
— Не трогайте меня.
Я ухожу.
— Обождите.
Посидите еще минуту, а то вы снова упадете в обморок.
— Да я лучше упаду на дороге, чем быть здесь с вами.
— И тем не менее я не могу позволить, чтобы вы упали в обморок на дороге.
— Пустите меня.
Я вас ненавижу.
При этих словах легкая улыбка появилась на его лице.
— Вот это больше походке на вас.
Значит, вы действительно приходите в себя.
Она с минуту посидела спокойно, стараясь возродить в себе гнев, стараясь призвать его на помощь, чтобы вновь обрести силы.