Но как, скажите на милость, вам вообще удалось открыть лавку?
Ведь когда мы с вами виделись на позапрошлое рождество, вы говорили, что у вас нет ни цента.
Он крякнул, прочищая горло, провел всей пятерней по бакенбардам и улыбнулся своей нервной застенчивой улыбкой.
— Это долгая история, мисс Скарлетт.
«Слава богу! — подумала она.
— Хоть бы хватило ее до дома».
Вслух же произнесла:
— Расскажите, пожалуйста!
— Вы помните, как мы в последний раз явились в Тару за провиантом?
Так вот, вскоре после этого я отбыл на фронт.
Я хочу сказать: принял боевое крещение.
Я больше не занимался интендантством.
Да интенданты уже и не были нужны, мисс Скарлетт, потому как для армии почти ничего не удавалось раздобыть, и я решил, что место здорового мужчины — в рядах сражающихся.
Ну, вот я и повоевал в кавалерии, пока не получил пулю в плечо.
Вид у него был такой гордый, что Скарлетт сказала:
— Какой ужас!
— Да нет, ничего страшного — кость не была задета, — с явным огорчением сказал он.
— Меня отослали на юг в госпиталь, а когда я уже почти совсем поправился, нагрянули янки.
Ох, и жарко же было!
Произошло это так неожиданно, и все, кто мог ходить, кинулись перетаскивать продукты из армейских складов и госпитальное оборудование к железнодорожным путям, чтобы эвакуировать.
Только мы нагрузили один поезд, как янки ворвались в город. Они ворвались с одного конца, а мы улепетываем с другого.
Ох, и печальное же это было зрелище: сидим на крышах вагонов и смотрим, как янки жгут продукты, которые мы не успели со склада забрать.
Товара всякого, мисс Скарлетт, было навалено вдоль железнодорожных путей на добрых полмили — они все сожгли.
Мы и сами-то едва унесли ноги.
— Какой ужас!
— Вот именно ужас.
Потом наши солдаты снова вошли в Атланту, и наш поезд тоже вернулся сюда.
Ну, и война, мисс Скарлетт, — скоро кончилась… Повсюду было столько посуды, и кроватей, и матрасов, и одеял, и все это — ничье.
Думается мне, по праву все это принадлежало янки, потому что таковы условия капитуляции, верно?
— Угу, — рассеянно пробормотала Скарлетт.
Она стала согреваться, и от тепла ее начало клонить в сон.
— Я до сих пор сам не знаю, правильно ли я поступил, — продолжал он не очень уверенно.
— Но мне тогда казалось, что все эти вещи янки вовсе ни к чему.
Скорее всего они бы их сожгли.
А ведь наши заплатили за них полновесной монетой, и я решил, что все это должно принадлежать Конфедерации и конфедератам.
Понимаете, как я мыслил?
— Угу.
— Я рад, что вы соглашаетесь со мной, мисс Скарлетт.
А то это лежит у меня на совести.
Многие говорили мне:
«Да забудь ты об этом, Фрэнк», но я не могу.
Я не мог бы смотреть людям в глаза, если б думал, что поступил не так.
А по-вашему, я правильно поступил?
— Конечно, — сказала она, не очень понимая, о чем болтает этот старый болван.
Что-то насчет своей совести.
Когда человеку столько лет, как Фрэнку Кеннеди, пора бы уж научиться не задумываться над тем, что не имеет значения.
Но он всегда был какой-то нервный, вечно трепыхался из-за чего-нибудь, точно старая дева.
— Я рад, что вы так говорите.
После поражения у меня было около десяти долларов серебром и больше ничего.
А вам известно, что янки сделали в Джонсборо с моим домом и магазином.