Чувство облегчения исчезло.
Пусть он не в состоянии помочь, но почему он молчит, почему не утешит ее, ну, хоть сказал бы:
«Ах, как мне вас жаль».
Он усмехнулся.
— С тех пор как я вернулся домой, я слышал, что только у одного человека есть деньги: у Ретта Батлера, — сказал он.
Тетушка Питтипэт написала Мелани неделю тому назад, что Ретт снова появился в Атланте: разъезжает в коляске, запряженной двумя отличными лошадьми, и карманы у него набиты зелеными бумажками.
Она, конечно, не преминула добавить, что добыл он эти бумажки уж наверняка нечестным путем.
А тетя Питти, как и многие в Атланте, верила слухам о том, что Ретту удалось завладеть мифическими миллионами конфедератской казны.
— О нем и речи не может быть, — отрезала Скарлетт.
— Он мерзавец, каких свет не видывал.
Но что ж с нами-то со всеми станет?
Эшли опустил топор и посмотрел в сторону — казалось, взгляд его блуждал в каком-то далеком-далеком краю, куда она не могла за ним последовать.
— Не знаю, — сказал он.
— Я не только не знаю, что станет с нами, живущими в Таре, но не знаю, что станет с южанами вообще.
Ей захотелось крикнуть ему:
«Плевала я на южан!
Что будет с нами?» Но она промолчала, потому что усталость вдруг снова навалилась на нее.
Нет, помощи от Эшли ждать нечего.
— В конце концов с нами произойдет, видимо, то, что происходит всегда, когда рушится цивилизация.
Люди, обладающие умом и мужеством, выплывают, а те, кто не обладает этими качествами, идут ко дну.
По крайней мере, мы хоть видели Gotterdammerung — любопытно, хотя и не очень приятно.
— Видели — что?
— Сумерки богов.
К несчастью, мы — южане — считали ведь себя богами.
— Ради всего святого, Эшли Уилкс!
Не стойте и не болтайте чепухи — ведь это мы же вот-вот пойдем ко дну!
Ее страстное отчаяние, казалось, проникло в его сознание, вернуло мысль из тех далеких краев, где она блуждала, ибо он неясно взял Скарлетт за руки и, повернув их ладонями вверх, посмотрел на мозоли.
— Самые красивые руки, которые я когда-либо видел, — сказал он и легонько по очереди поцеловал обе ладони.
— Они красивые, потому что сильные, и каждая мозоль на них — это медаль, Скарлетт, каждая ссадина — награда за мужество и бескорыстие.
И загрубели они потому, что трудились за нас всех — и за вашего отца, и за девочек, и за Мелани, и за малыша, и за негров, и за меня.
Хорошая моя, я знаю, о чем вы сейчас думаете.
Вы думаете:
«Какой же он непрактичный дурак и болтун, несет всякую чушь про мертвых богов, в то время как живые люди — в опасности».
Ведь правда, вы так думаете?
Она кивнула, от души желая, чтобы он всю жизнь держал ее руки, но он выпустил их.
— И вы пришли ко мне в надежде, что я помогу.
Ну, а я не в состоянии помочь.
— Он с невыразимой горечью посмотрел на топор и на груду кольев.
— Дома моего не стало, как не стало и денег, которые у меня были и обладание которыми я считал само собой разумеющимся.
Я не приспособлен жить в этом мире, а мир, к которому я принадлежал, — исчез.
Я ничем не могу помочь вам, Скарлетт, могу лишь попытаться стать захудалым фермером.
А этим я вам Тары не сохраню.
Неужели, вы думаете, я не понимаю всей горечи нашего положения: ведь я по сути дела давно живу вашими щедротами… О да, Скарлетт, именно так: вашими щедротами.
И я никогда не смогу расплатиться с вами за то, что вы по доброте душевной сделали для меня и для моих близких.
С каждым днем я все острее это сознаю.
И с каждым днем все яснее вижу, сколь я беспомощен, сколь не способен справиться с тем, что обрушилось на всех нас… С каждым днем моя проклятая боязнь действительности все больше осложняет мне жизнь, не позволяя взглянуть в лицо тому новому, что в нашей действительности появилось.
Вы понимаете, о чем я говорю?
Она кивнула.
Ей было не очень ясно, что он имел в виду, но она, затаив дыхание, впитывала его слова.
Впервые он делился с ней своими мыслями — он, который всегда был так от нее далек.