— Вы здесь не найдете ни одной леди, которая бы сдалась, хотя мужская половина рода и повела себя иначе у Аппоматтокса.
Они все это пережили куда острее, чем любой из нас.
Мы-то ведь познали поражение сражаясь.
— А они — ненавидя, — докончил за него Томми.
— Верно, Скарлетт?
Если мужчины оказались не на высоте, это куда больше волнует дам, чем нас.
Хью собирался быть судьей, Рене собирался играть на скрипке перед коронованными особами, а… — и он пригнулся, спасаясь от удара Рене, — а я собирался стать врачом, теперь же…
— Дайте срок, — воскликнул Рене.
— Вот увидите — я становится король пирожков на Юг!
А славный мой Хью — король плиты, а ты, мой Томми, ты будешь иметь ирландский рабы вместо твои черный рабы.
Вот какой перемена — весело!
А что вы поделывайт, мисс Скарлетт? А мисс Мелли?
Корова доите, хлопок собирайте?
— Вот уж нет, — холодно отрезала Скарлетт, решительно не понимая, как это Рене может столь беспечно относиться к тяготам жизни.
— Этим занимаются у нас негры.
— Мисс Мелли назвал свой мальчик Борегар.
Скажит ей, я, Рене, одобряйт, и скажит: только Иисус — имя лучше.
— Он улыбался, но глаза его сверкнули гордостью, когда он произнес имя смельчака-героя Луизианы.
— Но есть еще Роберт Эдвард Ли, — заметил Томми.
— Хотя я вовсе не собираюсь принижать репутацию старины Борегара, я своего первого сына назову Боб Ли Уилберн.
Рене расхохотался и пожал плечами.
— Я расскажу тебе одна история. Только это чистая правда.
И ты сейчас, увидит, что креолы думать о наш храбрый Борегар и ваш генерал Ли.
В поезде под Новый Орлеан едет человек из Виргиния — солдат генерал Ли, и он встречайт креол из войск Борегар.
И этот человек из Виргиния — он говорит, говорит, говорит, как генерал Ли делать то и генерал Ли сказать это.
А креол — он вежливый, он слушать и морщить лоб, точно хочет вспоминать, а потом улыбаться и говорит:
«Генерал Ли?!
А, я вспомнил!
Генерал Ли!
Это тот человек, про который генерал Борегар очень хорошо говорит!»
Скарлетт из вежливости посмеялась, хотя ничего в этой истории не поняла — разве лишь то, что креолы, оказывается, такие же воображалы, как обитатели Чарльстона и Саванны.
А кроме того, она всегда считала, что сына Эшли следовало назвать по отцу.
Музыканты, попиликав, чтобы настроить инструменты, заиграли
«Старик Дэн Таккер», и Томми повернулся к ней.
— Будете танцевать, Скарлетт?
Я в партнеры вам, конечно, не гожусь, но Хью или Рене…
— Нет, спасибо, я все еще в трауре по маме, — поспешно сказала Скарлетт.
— Я посижу.
Она отыскала глазами Фрэнка Кеннеди, разговаривавшего с миссис Элсинг, и поманила его.
— Я посижу в нише вон там, а вы принесите мне чего-нибудь освежительного, и мы поболтаем, — сказала она Фрэнку, когда три ее собеседника отошли.
Он тотчас помчался выполнять ее просьбу и вскоре вернулся с бокалом вина и тоненьким, как бумага, ломтиком кеса, и Скарлетт, старательно уложив юбки, чтобы скрыть наиболее заметные пятна, уселась в нише в дальнем конца залы.
Память об унизительных минутах, пережитых утром у Ретта, отодвинулась на задний план — ее возбуждал вид всех этих людей и звуки музыки, которой она так давно не слыхала.
Завтра она снова будет думать о поведении Ретта, о своем унижении и снова будет кипеть от гнева.
Завтра она будет прикидывать, удалось ли ей оставить след в раненой, потрясенной душе Фрэнка.
Но не сегодня.
Сегодня в ней до самых кончиков ногтей бурлила жизнь, все чувства были обострены надеждой, и глаза сверкали.
Она смотрела в большую залу на танцующих из своей ниши и вспоминала, какой красивой казалась ей эта комната, когда она впервые приехала в Атланту во время войны.
Тогда паркет был натерт и сверкал как стекло, а огромная люстра под потолком сотнями крошечных призм ловила и отражала сияние десятков свечей и, словно бриллиант, посылала во все концы комнаты огненно-красные и синие огни.
Со старинных портретов на стенах благородные предки милостиво взирали на гостей, излучая радушие.
Мягкие подушки на диванчиках розового дерева так и манили к себе, а на почетном месте, в нише, стояла самая большая софа.