Но чего бы ни видели их глаза и каким бы тяжким трудом ни были заняты их руки, они оставались леди и джентльменами, коронованными особами в изгнании, — исполненные горечи, холодно безучастные, нелюбопытные, добрые друг к другу, твердые как алмаз и такие же блестящие и хрупкие, как хрустальные подвески разбитой люстры у них над головой.
Былые времена безвозвратно ушли, а эти люди будут по-прежнему жить согласно своим обычаям — так, словно ничего не изменилось, — очаровательно медлительные, твердо уверенные, что не надо спешить и, подобно янки, устраивать свалку из-за лишнего гроша, твердо решившие не расставаться со старыми привычками.
Да, Скарлетт знала, что и она сильно изменилась.
Иначе не могла бы она жить так, как жила после своего бегства из Атланты; иначе не обдумывала бы сейчас тот шаг, который так отчаянно надеялась совершить.
Но и твердость была иной, чем у них, а в чем разница, она сказать не могла.
Возможно, в том, что не было такого поступка, который она не могла бы совершить, тогда как у этих людей очень много было такого, чего они ни при каких условиях совершить не могли бы.
Возможно, дело в том, что они уже утратили всякую надежду, но продолжали улыбаться жизни и скользили по ней, склонив голову в грациозном поклоне.
А Скарлетт так не могла.
Она не могла повернуться к жизни спиной.
Она должна жить, а жизнь оказалась такой жестокой, такой враждебной, что нечего было и пытаться сгладить все улыбкой.
Скарлетт не замечала в своих друзьях ни их мягкости, ни мужества, ни несгибаемой гордости.
Она видела только глупое чванство, которое позволяло им наблюдать явления жизни и с улыбкой отворачиваться, чтобы не смотреть правде в лицо.
Глядя невидящими глазами на танцоров, раскрасневшихся от кадрили, Скарлетт спрашивала себя: преследуют ли их, как ее, мысли о погибших возлюбленных, об изувеченных мужьях, о голодных детях, об уплывающих из рук акрах земли, о том, что под родными крышами живут чужие люди?
Конечно, преследуют!
Она знала обстоятельства их жизни, быть может, лишь чуть хуже, чем своей собственной.
Их утраты были ее утратами, их тяготы — ее тяготами, их проблемы — те же, что и у нее.
Только воспринимали они все иначе.
Лица, которые она видела сейчас перед собой, не были лицами, — это были маски, отлично выполненные маски, которые не будут сняты никогда.
Но если они так же остро страдают от жестокостей жизни, как она, — а они страдают, — то как могут они сохранять этот веселый вид, эту бездумную легкость?
И собственно, зачем им даже стараться ее сохранять?
Скарлетт не понимала их, и это ее невольно раздражало.
Нет, она никогда не сможет быть такой.
Не сможет смотреть на то, как рушится мир, с таким видом, будто это ее совсем не касается.
Она была словно лисица, за которой гонятся охотники, — мчалась во весь дух, так, что казалось, вот-вот лопнет сердце, стремилась укрыться в норе, пока ее не настигли псы.
И внезапно она возненавидела их всех, потому что они — иные, чем она, потому что они несут свои потери с таким видом, какого ей никогда не удастся на себя напустить, да, впрочем, и не захочется.
Она ненавидела их, этих улыбающихся, порхающих чужаков, этих горделивых идиотов, которые черпали свою гордость в том, что навсегда утратили, и словно бы даже гордились своими утратами.
Женщины улыбались, как положено леди, да это и были леди — она-то ведь знает, — хотя каждый день занимались физическим трудом и ломали голову над тем, откуда взять новое платье.
Леди!
А вот она уже не чувствует себя леди, несмотря на бархатное платье и надушенные волосы, несмотря на гордость, рожденную благородством происхождения и богатством, которое она когда-то имела.
Жестокая необходимость своими руками копаться в красной земле Тары сорвала с нее внешние признаки благородства, и она знала, что не почувствует себя леди до тех пор, пока стол ее не будет ломиться от серебра и хрусталя, пока на нем не будет дымиться обильная еда, пока у нее в конюшнях не будет собственных лошадей и колясок, пока черные — а не белые — руки не станут убирать хлопок в Таре.
«Вот! — со злостью подумала она, глубоко втянув в себя воздух.
— Вот в чем разница!
Они, хоть и бедные, но по-прежнему чувствуют себя леди, а я — нет.
Эти идиотки, видно, не понимают, что нельзя оставаться леди, когда у тебя нет ни гроша!»
Но даже в эту минуту озарения Скарлетт смутно сознавала, что, несмотря на кажущуюся глупость, держатся они правильно.
Эллин наверняка была бы такого мнения.
И это беспокоимо Скарлетт.
Она понимала, что должна бы испытывать те же чувства, что и они, но не могла.
Она понимала, что должна бы искренне верить, как верили они, что прирожденная леди остается леди, даже впав в бедность, но заставить себя верить этому она не, могла.
Всю жизнь она слышала, как все вокруг издевались над янки за то, что они считают себя аристократами, будучи аристократами благодаря денежному мешку, а не по происхождению.
Но сейчас, несмотря на всю кощунственность такой мысли, она невольно подумала, что тут янки-то, оказывается, правы, хоть и не правы во многом другом.
Без денег нельзя быть леди.
Скарлетт знала, что Эллин упала бы в обморок, услышав от дочери такие слова.
Даже очутись Эллин на самом дне нищеты, она бы не увидела в этом ничего постыдного.
А Скарлетт сгорала от стыда!
Да, именно от стыда.
Она стыдилась своей бедности, стыдилась, что вынуждена всячески изворачиваться, жить в нужде и работать, как негритянка.
Она раздраженно передернула плечами.
Быть может, они правы, а она не права, но ведь эти гордые идиоты не смотрят вперед, а она смотрит, напрягая каждый нерв, рискуя даже честью и добрым своим именем, лишь бы вернуть то, что все они потеряли.
Многие из них считали ниже своего достоинства участвовать в погоне за деньгами.