Письмо Уилла напомнило Скарлетт о том, что она и так слишком хорошо знала: время, оставшееся до уплаты дополнительного налога, истекало.
И по мере того как шли дни, Скарлетт все глубже погружалась в отчаяние — ей хотелось схватить стеклянную колбу часов и задержать пересыпающийся в ней песок.
Но она так хорошо скрывала свои чувства, так хорошо играла свою роль, что Фрэнк ничего не заподозрил, ничего не увидел, кроме того, что лежало на поверхности, а видел он лишь прелестную беспомощную молодую вдову Чарлза Гамильтона, которая каждый вечер встречала его в гостиной мисс Питтипэт и восторженно, затаив дыхание, внимала ему, когда он рассказывал о своих планах переоборудования лавки, о том, сколько денег рассчитывает заработать, купив лесопилку.
Ее неясное сочувствие, ее горящие глаза, ее интерес к каждому его слову были бальзамом, врачевавшим рану, которую нанесла ему предполагаемая измена Сьюлин.
А у него так болело сердце, поступок Сьюлин так глубоко потряс его, так больно задел его самолюбие-самолюбие застенчивого, легкоранимого, немолодого уже холостяка, знающего, что он не пользуется успехом у женщин.
Написать Сьюлин и отчитать ее за неверность он не мог: ему претила даже самая мысль об этом.
Зато он мог облегчить душу, разговаривая о случившемся со Скарлетт.
Она же, слова худого не говоря о Сьюлин, вместе с тем выказывала полное понимание: да, сестра очень плохо обошлась с ним, а ведь он заслуживает совсем другого отношения, и, конечно же, найдется женщина, которая по-настоящему оценит его.
Эта крошка, миссис Гамильтон, была так хороша со своими румяными щечками; она то грустно вздыхала, думая о своей печальной участи, то, слушая шуточки, которые он отпускал, чтобы приободрить ее, так весело и мило смеялась, словно переливчато звенели крошечные серебряные колокольчики.
Зеленое платье, теперь уже отчищенное Мамушкой, выгодно обрисовывало ее стройную фигурку с осиной талией, а каким колдовским был этот нежный запах, неизменно исходивший от ее платочка и волос!
Чтоб такая славная маленькая женщина жила одна, совсем беззащитная в этом мире, всей жестокости которого она даже не понимает, — позор, да и только!
Ведь у нее нет ни мужа, ни брата, а теперь даже и отца, который мог бы защитить ее.
Фрэнк считал, что мир слишком безжалостен к одиноким женщинам; Скарлетт помалкивала, от души желая, чтобы он пребывал в этом убеждении.
Он стал заходить каждый вечер, ибо атмосфера в доме мисс Питтипэт была приятная и успокаивающая.
Мамушка открывала ему парадную дверь с улыбкой, предназначенной для людей достойных, Питти подавала ему кофе, сдобренный коньяком, и окружала вниманием, а Скарлетт ловила каждое его слово.
Иногда днем, отправляясь по делам, он приглашал Скарлетт прокатиться с ним в кабриолете.
Ему было весело с ней, ибо она задавала уйму глупых вопросов — «как истинная женщина», без всякого осуждения говорил он себе.
Он, само собою, смеялся над ее неосведомленностью в делах, и она тоже смеялась и говорила:
— Ну, не можете же вы рассчитывать, чтобы такая глупая женщина, как я, что-то понимала в мужских занятиях.
Впервые за всю свою жизнь закоренелого холостяка он благодаря Скарлетт чувствовал себя сильным мужчиной, созданным господом богом по более благородному образцу, чем многие другие, — созданным, чтобы защищать глупеньких беспомощных женщин.
И когда они наконец уже стояли вместе перед алтарем и ее маленькая ручка доверчиво покоилась в его руке, а опущенные ресницы отбрасывали густой полукруг тени на розовые щеки, он едва ли мог бы сказать, как это произошло.
Он сознавал лишь, что впервые в жизни совершил романтический и дерзкий поступок.
Он, Фрэнк Кеннеди, так вскружил голову этой прелестной женщине, что она, забыв обо всем на свете, упала в его сильные объятья.
Сознание одержанной победы пьянило его.
На венчании не было ни друзей, ни родных.
Свидетелями они пригласили людей посторонних, с улицы.
Скарлетт настояла на этом, и Фрэнк уступил, хотя и без особой охоты, ибо ему доставило бы удовольствие видеть рядом свою сестру и зятя из Джонсборо.
И чтобы потом был прием в гостиной мисс Питти, среди веселых друзей, которые пили бы за здоровье невесты.
Но Скарлетт не желала слышать о том, чтобы на венчании присутствовала даже мисс Питти.
— Только мы, Фрэнк, вы и я, — взмолилась она, сжимая ему локоть.
— Как будто мы с вами сбежали.
Я всегда мечтала о том, чтобы бежать с любимым и обвенчаться тайно!
Ну, прошу вас, радость моя, ради меня!
Это ласковое слово, столь непривычное для его уха, и две слезинки, ярко сверкнувшие в уголках ее светло-зеленых глаз, когда она умоляюще посмотрела на него, — решили дело.
В конце концов, мужчина должен уступать невесте, особенно в день свадьбы. Ведь для женщины все эти сантименты имеют такое значение.
И не успел он опомниться, как оказался женатым.
Фрэнк, несколько удивленный ласковой настойчивостью жены, дал ей все же триста долларов, хотя сначала и не хотел давать, потому что это опрокидывало его надежды тотчас купить лесопилку.
Но не мог же он допустить, чтобы семью Скарлетт выселили с насиженного места, да к тому же его огорчение довольно быстро начало таять — такая Скарлетт стала с ним нежная, так «одаривала» за его щедрость.
Ни одна женщина ни разу еще не «одаривала» Фрэнка, и он начал думать, что в конце концов не зря дал ей денег.
А Скарлетт тотчас отправила Мамушку в Тару с тройным наказом: вручить Уиллу деньги, объявить о ее замужестве и привезти Уэйда в Атланту.
Через два дня она получила от Уилла коротенькую записку, которую всюду носила с собой и читала и перечитывала со все возрастающей радостью.
Уилл писал, что налог они уплатили и Джонас Уилкерсон, узнав об этом, «вел себя не наилучшим образом», но грозить перестал.
Под конец Уилл весьма лаконично и официально, без каких-либо эмоций желал Скарлетт счастья.
Уилл, конечно, понимал, какой поступок она совершила и почему, и не осуждал ее за это, но и не хвалил.
«А что, должно быть, думает Эшли? — в лихорадочном волнении спрашивала себя Скарлетт.
— Что он, должно быть, думает обо мне — ведь прошло так мало времени после нашего объяснения во фруктовом саду Тары!»
Получила она письмо и от Сьюлин, письмо с орфографическими ошибками, оскорбительное, залитое слезами и полное такого яда и столь точных заключений о характере сестры, что всю жизнь Скарлетт потом не могла ни забыть его, ни простить.
И тем не менее радость, что Тара спасена, по крайней мере на ближайшее время, осталась: ничто не способно было ее омрачить.
Трудно было Скарлетт привыкнуть к тому, что ее дом теперь в Атланте, а не в Таре.
Пока она отчаянно пыталась добыть деньги, необходимые для уплаты налога, она думала лишь о Таре и о той участи, которая грозит поместью, — для других мыслей не оставалось места.