Она молчала, не зная что ответить. В самом деле — у кого?
В конце-то концов, ведь он поступил так же, как и Фрэнк, только у Фрэнка размах не тот.
— Половина денег по-честному моя, — продолжал он, — честно заработанная с помощью честных патриотов, которые охотно продавали Союз за его спиной и получали стопроцентную прибыль за свои товары.
Часть денег я заработал на хлопке, купив его по дешевке в начале войны, а потом, когда английские фабрики взмолились, требуя хлопка, я продал им его по доллару за фунт.
Часть капитала я сколотил на спекуляции продуктами.
Так с какой стати должен я отдавать этим янки плоды моего труда?
Ну, а остальное действительно принадлежало раньше Конфедерации.
Это деньги за хлопок конфедератов, который я вывозил, несмотря на блокаду, и продавал в Ливерпуле по баснословным ценам.
Хлопок давали мне со всем доверием, чтобы я купил на него кожи, ружья и станки.
И я со всем доверием брал его, чтобы купить то, что просили.
Мне было сказано положить золото в английские банки на свое имя, чтобы иметь кредит.
А когда кольцо блокады сомкнулось, вы прекрасно помните, я не мог вывести ни одного судна из портов Конфедерации и ни одно судно не мог ввести. Так деньги и застряли в Англии.
Что мне следовало делать?
Свалять дурака, вынуть эти деньги из английских банков и попытаться переправить их в Уилмингтон?
Чтобы янки сцапали их?
Разве я виноват в том, что кольцо блокады сомкнулось?
Разве я виноват в том, что Наше Правое Дело потерпело крах?
Деньги принадлежали Конфедерации.
Ну, а Конфедерации больше нет — хотя, если послушать иных людей, можно в этом усомниться.
Кому же я должен возвращать эти деньги?
Правительству янки?
Мне вовсе не хочется, чтобы люди думали, будто я — вор.
Он вынул из кармана кожаный портсигар, достал из него длинную сигару и не без удовольствия понюхал ее, в то же время с наигранной тревогой наблюдая за Скарлетт, как если бы его судьба зависела от нее.
«Порази его чума, — подумала она, — вечно он обводит меня вокруг пальца.
В его доводах всегда что-то не так, но что именно — в толк не возьму».
— Вы могли бы, — с достоинством произнесла она, — раздать деньги тем, кто нуждается.
Конфедерации нет, но осталось много конфедератов и их семей, и они голодают.
Он откинул голову и расхохотался.
— До чего же вы становитесь прелестны и смешны, когда лицемерно изрекаете подобные истины! — воскликнул он, явно получая от всего этого подлинное удовольствие.
— Всегда говорите правду, Скарлетт.
Вы не умеете лгать.
Ирландцы — самые плохие лгуны на свете.
Ну, давайте будем откровенны.
Вам всегда было глубоко наплевать на столь оплакиваемую ныне покойную Конфедерацию и еще больше наплевать на голодающих конфедератов.
Да вы бы завизжали от возмущения, заикнись я только, что собираюсь раздать все эти деньги, — если, конечно, львиная доля не пошла бы вам.
— Не нужны мне ваши деньги… — с холодным достоинством начала было она.
— Вот как?!
Да у вас руки так и чешутся — дай вам пачку банкнотов, вы бы мигом сорвали опояску.
Покажи я вам четвертак, вы бы мигом его схватили.
— Если вы явились сюда, чтобы оскорблять меня и насмехаться над моей бедностью, я пожелаю вам всего хорошего, — заявила она, пытаясь сбросить с колен тяжелый гроссбух и встать, чтобы придать своим словам больше внушительности.
Но он уже вскочил, нагнулся над ней и со смехом толкнул назад на стул.
— Да когда же вы перестанете взрываться при первом слове правды?
Вы ведь любите говорить правду о других — почему же не любите слышать правду о себе?
Я вовсе не оскорбляю вас.
Стяжательство, по-моему, прекрасное качество.
Она не была уверена, что значит слово «стяжательство», но в его устах это прозвучало как комплимент, и она слегка смягчилась.
— Я пришел сюда вовсе не затем, чтобы злорадствовать по поводу вашей бедности, а затем, чтобы пожелать вам долгой жизни и счастья в браке.
Кстати, а что думает сестричка Сьюлин по поводу вашего разбоя?
— Моего — чего?
— Вы же украли Фрэнка у нее из-под носа.