Об этом Скарлетт не подумала — все ее мысли были лишь о том, чтобы получить деньги и купить на них лесопилку.
— Но я просто не сказку ему ничего.
— Так не под кустом же вы их нашли — это-то он поймет.
— Я скажу ему… вот: я скажу ему, что продала вам свои бриллиантовые подвески.
Я вам их и дам.
Это будет моим обес… Ну, словом, вы понимаете, о чем я говорю.
— Я не возьму ваших подвесок.
— Но они мне не нужны.
Я их не люблю.
Да и вообще они не мои.
— А чьи же?
Перед ее мысленным взором снова возник удушливый жаркий полдень, глубокая тишина в Таре и вокруг — и мертвец в синей форме, распростертый на полу в холле.
— Мне их оставили… оставил один человек, который умер.
Так что они, в общем-то, мои.
Возьмите их.
Они мне не нужны.
Я предпочла бы взамен деньги.
— О господи! — теряя терпение, воскликнул он.
— Да неужели вы ни о чем не можете думать, кроме денег?
— Нет, — откровенно ответила она, глядя на него в упор своими зелеными глазами.
— И если бы вы прошли через то, через что прошла я, вы бы тоже ни о чем другом не думали.
Я обнаружила, что деньги — самое важное на свете, и бог мне свидетель, я не желаю больше жить без них.
Ей вспомнилось жаркое солнце, мягкая красная земля, в которую она уткнулась головой, острый запах негритянского жилья за развалинами Двенадцати Дубов, — вспомнилось, как сердце выстукивало:
«Я никогда не буду больше голодать.
Я никогда не буду больше голодать».
— И рано или поздно у меня будут деньги — будет много денег, чтоб я могла есть вдоволь, все что захочу.
Чтоб не было больше у меня на столе мамалыги и сушеных бобов.
И чтоб были красивые платья и все — шелковые…
— Все?
— Все, — отрезала она, даже не покраснев от его издевки.
— У меня будет столько денег, сколько надо, чтобы янки никогда не могли отобрать Тару.
А в Таре я настелю над домом новую крышу, и построю новый сарай, и у меня будут хорошие мулы, чтоб пахать землю, и я буду выращивать столько хлопка, сколько вам и не снилось.
И Уэйд никогда не будет ни в чем нуждаться, даже не узнает, каково это жить без самого необходимого.
Никогда!
У него будет все на свете.
И все мои родные никогда больше не будут голодать.
Я это серьезно.
Все — от первого до последнего слова.
Вам не понять этого — вы ведь такой эгоист.
Вас «саквояжники» не пытались выгнать из дома.
Вы никогда не терпели ни холода, ни нужды, вам не приходилось гнуть спину, чтобы не умереть с голоду!
Он спокойно заметил:
— Я восемь месяцев был в армии конфедератов.
И не знаю другого места, где бы так голодали.
— В армии!
Подумаешь!
Но вам никогда не приходилось собирать хлопок, прореживать кукурузу.
Вам… Да не смейтесь вы надо мной!
Голос ее зазвенел от гнева, и Ретт поспешил снова накрыть ее руки ладонью.
— Я вовсе не над вами смеялся.