«Если я не буду следить за этим плутом и бездельником Джонсоном, он раскрадет мой лес, продаст его, а денежки положит себе в карман.
Вот найду хорошего человека, поставлю его управлять вместо меня, тогда не буду так часто ездить на лесопилку, а займусь продажей пиленого леса в городе».
Продажей леса в городе!
Хуже этого уж не придумаешь.
Она и сейчас — вместо того чтобы ехать на лесопилку — частенько освобождала себе день и торговала пиленым лесом. Фрэнку в такие дни хотелось забраться в самый темный закоулок своей лавки, чтобы никого не видеть.
Его жена продает лес!
И люди заговорили о ней — очень плохо.
Да и о нем, наверное, тоже: как он позволяет ей так не по-женски себя вести?
До чего же он смущался, когда покупатель, зайдя в лавку, говорил:
«А я только что видел миссис Кеннеди…» Все охотно сообщали ему, что она делает.
Все рассказывали о том, что произошло на строительстве новой гостиницы.
Скарлетт подъехала, как раз когда Томми Уэлберн покупал доски у какого-то человека, слезла со своей двуколки среди этих грубиянов-ирландцев, укладывавших кирпичный фундамент, и заявила Томми, что его обвели вокруг пальца.
Она сказала, что у нее доски лучше и к тому же дешевле, в доказательство чего быстро сложила в уме длинную колонку цифр и, не сходя с места, назвала сумму.
Худо было уже то, что она появилась среди этих пришлых грубиянов, работавших на строительстве, но еще хуже то, что женщина открыто выказала такие способности в арифметике.
Томми согласился с доводами Скарлетт и дал ей заказ на пиленый лес, однако она и после этого не спешила уехать, а еще какое-то время болталась на стройке, беседуя с десятником ирландцев Джонни Гэллегером, маленьким злобным человечком, с прескверной репутацией.
Потом весь город не одну неделю говорил об этом.
И в довершение всего Скарлетт действительно получала деньги с этой своей лесопилки, а ни одному мужчине не понравится, когда жена преуспевает в столь неженском деле.
Причем деньги эти — или хотя бы часть их — она не давала Фрэнку пустить в оборот.
Почти все они шли в Тару, и Скарлетт писала нескончаемые письма Уиллу Бентину с указаниями, на что их потратить.
Кроме того, она заявила Фрэнку, что когда в Таре удастся, наконец, завершить ремонт, она намерена давать деньги под залог.
«Боже мой!
Боже мой!» — стонал Фрэнк, стоило ему вспомнить об этом.
Да женщина даже знать не должна, что такое залог.
В те дни Скарлетт полна была разных планов, и каждый следующий казался Фрэнку хуже предыдущего.
Она поговаривала даже о том, чтобы построить салун на участке, где раньше стоял ее склад, пока генерал Шерман не сжег его.
Фрэнк был отнюдь не трезвенником, но он горячо возражал против этой затеи.
Владеть салуном — нехорошее это занятие, оно не принесет счастья, это почти так же плохо, как сдать дом шлюхам.
Почему плохо, объяснить он не мог, и в ответ на его неуклюжие доводы Скарлетт лишь говорила:
«Че-пу-ха!»
— Салунщики — хорошие арендаторы.
Дядя Генри всегда это утверждал, — объявила она мужу.
— Они исправно вносят арендную плату, а кроме того, видите ли, Фрэнк, я могла бы дешево построить салун из несортового леса, который я не могу продать, и сдать его потом за хорошую плату, а на деньги, вырученные за аренду, на деньги с лесопилки и на деньги, которые я буду получать, давая под проценты, я смогу купить еще несколько лесопилок.
— Лапочка моя, зачем вам еще лесопилки! — воскликнул потрясенный Фрэнк.
— Вам следовало бы продать даже ту, которая у вас есть.
Она вас доконает — вы же сами видите, какого труда вам стоит заставлять работать этих вольных негров, которых вы наняли…
— От вольных негров толку, конечно, чуть, — согласилась Скарлетт, пропуская мимо ушей его совет продать лесопилку.
— Мистер Джонсон говорит, что утром, придя на работу, он никогда не знает, будет у него достаточно рабочих или нет.
На этих черномазых нынче положиться нельзя.
Поработают день-другой и гуляют, пока не потратят все свои гроши, а то глядишь, и вся команда не вышла на работу.
Чем больше я наблюдаю, как ведут себя эти вольноотпущенные, тем большим преступлением считаю то, что произошло.
Их же всех просто погубили.
Тысячи людей вообще не хотят работать, а те, которых удается нанять, до того ленивы, до того им не сидится на месте, что от них никакого проку нет.
А стоит на них прикрикнуть — уже не говоря о том, чтобы огреть хлыстом разок-другой для их же блага, — Бюро вольных людей тотчас налетит на тебя, как утка на майского жука.
— Лапочка моя, неужели вы разрешаете мистеру Джонсону бить этих…
— Конечно, нет, — нетерпеливо оборвала она его.
— Разве я вам только что не сказала, что янки посадили бы меня за это в тюрьму?
— Могу поспорить, что ваш батюшка в жизни ни одного негра пальцем не тронул, — сказал Фрэнк.
— Ну, одному-то он все-таки накостылял — мальчишке-конюшему, который не вычистил его лошадь после того, как отец целый день охотился на ней.
Но, Фрэнк, тогда же все было иначе.
Вольные негры — это совсем другое, и хорошая порка пошла бы кое-кому из них на пользу.