Затиснул его в угол — а Эшли никому не давал подойти к нам — и, прежде чем полоснуть ножом, растолковал ему, за что хочу его прирезать.
А как дальше было дело, сам не знаю, — медленно произнес Тони.
— Опомнился я уже в седле: Эшли посадил меня на лошадь и велел ехать к вам, друзья.
Эшли хороший малый, не подведет.
Он не теряет головы.
В эту минуту вошел Фрэнк с переброшенным через руку пальто и протянул его Тони.
Это было его единственное теплое пальто, но Скарлетт возражать не стала.
Ее дело тут — сторона, пусть мужчины сами разбираются.
— Но, Тони… вы так нужны дома.
Если бы вы вернулись и все объяснили, конечно же…
— Фрэнк, вы женились на дурочке, — с усмешкой сказал Тони, натягивая пальто.
— Она думает, янки наградят человека за то, что он не подпускает ниггеров к своим белым женщинам.
Что ж, конечно, наградят — военным трибуналом и веревкой.
Поцелуйте меня, Скарлетт.
Фрэнк не станет возражать, а я ведь, может, больше никогда вас не увижу.
Техас — это далеко.
Писать я не осмелюсь, поэтому сообщите домой: пусть знают, что я хоть до вас добрался в целости.
Она позволила ему поцеловать себя; мужчины вышли на заднее крыльцо и, несмотря на проливной дождь, постояли немного, поговорили.
Затем Скарлетт услышала хлюпанье воды под копытами. Тони ускакал.
Она приоткрыла дверь и в щелку увидела, как Фрэнк повел тяжело дышавшую, спотыкавшуюся лошадь в сарай.
Тогда Скарлетт снова закрыла дверь и опустилась в кресло — колени у нее подгибались.
Теперь она поняла, что принесла с собой Реконструкция, — поняла так отчетливо, как если бы вокруг ее дома сидели на корточках полуголые дикари в набедренных повязках.
В памяти ее возникло многое, чему она была свидетельницей последнее время, но на что не обратила должного внимания: разговоры, которые она слышала, но которые не доходили до ее сознания, обрывки фраз, которыми обменивались мужчины, внезапно умолкавшие при ее появлении; мелкие происшествия, которым она в свое время не придала значения; тщетные попытки Фрэнка убедить ее не ездить на лесопилку с одним только немощным дядюшкой Питером в качестве защитника.
Сейчас все это вдруг сложилось в устрашающую картину.
И главное место в этой картине занимали негры, а за ними стояли янки со штыками наготове.
Ее могут убить, могут изнасиловать, подумала Скарлетт, и скорее всего никто за это не понесет наказания.
А любого, кто попытается отомстить за нее, янки повесят — повесят без суда и следствия.
Офицеры-янки, как она слышала, понятия не имеют о том, что такое закон, и даже разбираться не станут, при каких обстоятельствах совершено преступление, — они готовы чинить суд над любым южанином и тут же вздернуть его.
«Что же нам делать? — думала Скарлетт, ломая руки от бессилия и страха.
— Что можем мы против этих дьяволов, которые готовы повесить такого славного парня, как Тони, только за то, что он прикончил пьяного бугая и мерзавца-подлипалу, защищая своих женщин?»
«С таким мириться нельзя!» — воскликнул Тони и был прав.
С этим невозможно мириться.
Но что поделаешь? Придется терпеть — ведь они так беспомощны!
Ее затрясло, и впервые в жизни она поняла, что не властна над людьми и событиями, отчетливо увидела, что Скарлетт О'Хара, испуганная и беспомощная, — отнюдь не средоточие вселенной.
Таких испуганных, беспомощных женщин, как она, — тысячи на Юге.
И тысячи мужчин, которые сложили оружие у Аппоматтокса, а сейчас снова взяли его в руки и готовы по первому зову рисковать жизнью.
В лице Тони было что-то такое, что отразилось и в лице Фрэнка, — это выражение она не раз последнее время видела и на лицах других людей в Атланте, замечала его, но не давала себе труда разгадать.
Это было выражение совсем новое — не усталость и беспомощность, которые она видела на лицах мужчин, возвращавшихся с войны после поражения.
Тем было все безразлично — лишь бы добраться до дома.
А сейчас им не было все безразлично, к омертвевшим нервам возвращалась жизнь, возрождался былой дух.
Им не было все безразлично — только появилась у них холодная, беспощадная горечь.
И подобно Тони, они думали:
«С таким мириться нельзя!»
Скарлетт видела южан в разных ипостасях: вежливых и удалых — в предвоенные дни; отчаянных и жестоких — в дни последних безнадежных схваток.
Но в лицах этих двоих, которые только что смотрели друг на друга поверх пламени свечи, было что-то иное, что-то и согревшее ей душу, и напугавшее ее, — ярость, для которой не было слов, решимость, которую не остановишь.
Впервые она почувствовала, что составляет единое целое с теми, кто ее окружает, почувствовала, что делит их страхи, их горечь, их решимость.
Нет, с таким мириться нельзя!
Юг — слишком хорош, чтобы выпустить его из рук без борьбы, слишком любим, чтобы позволить янки, которые ненавидят южан так, что готовы втоптать их в грязь, — надругаться над этой землей, слишком дорог, чтобы отдать родной край неграм, опьяневшим от виски и свободы.
Вспоминая внезапное появление Тони и столь же внезапное и стремительное его исчезновение, она чувствовала себя сродни ему, ибо ей вспомнился давний рассказ о том, как ее отец покидал Ирландию, покидал поспешно, ночью, совершив убийство, которое ни он, ни его семья не считали убийством.
Ведь и в ее жилах текла кровь Джералда, буйная кровь.