Она вспомнила, какая пьянящая радость обожгла, захлестнула ее, когда она пристрелила мародера-янки.
Буйная кровь текла у всех у них в жилах — текла под самой кожей, опасно близко к поверхности, то и дело прорывая приятную, учтиво-любезную внешнюю оболочку.
Все они, все мужчины, которых она знала, даже мечтательно-задумчивый Эшли и нервно теребящий бороденку Фрэнк, были в душе такими буйными, способными, если потребуется, даже на убийство.
К примеру, Ретт, бесстыжий разбойник, и тот убил негра за то, что он «нахально вел себя с леди».
Фрэнк вошел кашляя, отряхиваясь от дождя, и она стремительно поднялась с места. — Ах, Фрэнк, сколько же нам все это терпеть?
До тех пор, пока янки будут так ненавидеть нас, лапочка!
— Но неужели никто ничего не может сделать?
Фрэнк устало провел рукой по мокрой бороде.
— Мы кое-что делаем.
— Что?
— К чему болтать, пока ничего не добились!
На это могут уйти годы.
Возможно… возможно. Юг навсегда останется таким.
— Ох нет!
— Лапочка, пойдемте спать, вы; должно быть, совсем замерзли.
Вас всю колотит.
— Но когда же это кончится?
— Тогда, когда мы снова получим право голоса, лапочка.
Когда каждый, кто сражался, отстаивая наш Юг, сможет опустить в урну избирательный бюллетень с именем южанина и демократа.
— Бюллетень? — в отчаянии воскликнула она.
— Да какой толк от этого бюллетеня, когда негры потеряли разум… когда янки отравляют им душу, настраивая против нас?
Фрэнк терпеливо принялся ей объяснять, но у Скарлетт в голове не укладывалось, как с помощью выборов можно избежать беды.
Зато она с облегчением подумала о том, что Джонас Уилкерсон никогда уже не будет больше угрожать Таре, и еще она подумала о Тони.
— Ох, бедные Фонтейны! — воскликнула она.
— У них остался один только Алекс, а ведь в Мимозе столько дел.
Ну, почему у Тони не хватило ума… почему он не подумал проделать все ночью, чтоб никто не узнал, что это он?
Ведь во время весенней пахоты он куда нужнее у себя дома, чем где-то в Техасе.
Фрэнк обнял ее.
Обычно он делал это робко, словно боясь, что она нетерпеливо сбросит его руку, но сегодня взгляд его был устремлен куда-то вдаль, а рука крепко обвила ее талию.
— Сейчас есть вещи поважнее пахоты, лапочка.
И одна из них — вселить страх в негров и дать этим подлипалам хороший урок.
И до тех пор пока есть такие славные ребята, как Тони, я думаю, мы можем не слишком волноваться насчет будущего нашего Юга.
Пошли спать.
— Но, Фрэнк…
— Если мы будем держаться вместе и ни на дюйм не уступим янки, настанет день, когда мы победим.
И не ломайте над этим свою хорошенькую головку, лапочка.
Предоставьте мужчинам волноваться.
Возможно, при нашей жизни этого еще и не будет, но такой день настанет, Янки надоест донимать нас, когда они увидят, что не в силах ничего с нами поделать, и тогда мы сможем спокойно и достойно жить и воспитывать наших детей.
Скарлетт подумала об Уэйде и о тайне, которую носила в себе уже несколько дней.
Нет, не хочет она, чтобы дети ее росли среди этого разгула ненависти и неуверенности в завтрашнем дне, среди ожесточения и насилия, способных прорваться в любую секунду, среди бедности, тяжких невзгод, ненадежности.
Не хочет она, чтобы ее дети знали такое.
Ей нужен прочный, упорядоченный мир, чтобы она могла спокойно смотреть вперед и знать, что ее детям обеспечено безопасное будущее, — мир, где ее дети будут жить в тепле, обласканные, хорошо одетые, сытые.
Фрэнк считал, что всего этого можно добиться голосованием.
Голосованием?
Да при чем тут голосование?
Ни один порядочный человек на Юге никогда уже не будет иметь право голоса.
На свете есть только одно надежное средство против любой беды, которую может обрушить на человека судьба, это — деньги.
«Нужны деньги, — лихорадочно думала Скарлетт, — много, много денег, чтобы уберечься от беды».
И без всяких околичностей она объявила Фрэнку, что ждет ребенка.
Не одну неделю после побега Тони солдаты-янки являлись к тете Питти и устраивали в доме обыск.