Женщины в шуршащих ярких шелках прогуливались по узким длинным верандам, окруженные мужчинами в вечерних костюмах.
Хлопали пробки от шампанского, столы, накрытые кружевными скатертями, ломились от блюд: здесь ужины подавали из семи перемен.
Ветчина в вине, и фаршированная утка, и паштет из гусиной печенки, и редкие фрукты даже в неурочное время года в изобилии стояли на столах.
А за облезлыми дверями старых домов ютились нужда и голод, которые ощущались достаточно остро, хоть их и переносили со стоическим мужеством, — они ранили тем сильнее, чем больше пренебрежения выказывалось материальным благам.
Доктор Мид мог бы поведать немало тягостных историй о семьях, которые вынуждены были сначала переехать из особняка в квартиру, а потом из квартиры — в грязные комнаты на задворках.
Слишком много было у него пациенток, страдавших «слабым сердцем» и «упадком сил».
Он знал — и они знали, что он знает: все дело было в недоедании.
Он мог бы рассказать о том, как туберкулез наложил свою лапу на целые семьи, о том, как в лучших домах Атланты появилась цинга, от которой раньше страдали лишь самые обездоленные белые бедняки.
И как появились дети с тоненькими, кривыми от рахита ножками и матери, у которых нет молока.
Когда-то старый доктор готов был благодарить бога за каждое новое дитя, которому он помог появиться на свет.
Теперь же он не считал, что жизнь-это такое уж благо.
Неприветливый это был мир для маленьких детей, и многие умирали в первые же месяцы жизни.
Яркие огни и вино, звуки скрипок и танцы, парча и тонкое сукно — в поставленных на широкую ногу больших домах, а за углом — медленная смерть от голода и холода.
Спесь и бездушие — у победителей; горечь долготерпения и ненависть — у побежденных.
ГЛАВА XXXVIII
Скарлетт все это видела, жила с этим сознанием днем, с этим сознанием ложилась вечером в постель, страшась каждой следующей минуты.
Она знала, что они с Фрэнком уже числятся из-за Тони в черных списках янки и что несчастье может в любую минуту обрушиться на них.
Но именно сейчас откатиться назад, к тому, с чего она начинала, — нет, этого она просто не могла допустить: ведь она ждала ребенка, а лесопилка как раз стала приносить доход, и будущее Тары до осени, то есть до нового урожая хлопка, всецело зависело от этого дохода.
Что, если она все потеряет?!
Что, если придется начинать все сначала с теми скромными средствами, которыми она располагает в борьбе с этим безумным миром?
Ну, что она может выставить против янки и их порядка — свои пунцовые губки, свои зеленые глаза, свой острый, хоть и небольшой, умишко.
Снедаемая тревогой, она чувствовала, что легче покончить с собой, чем начинать все сначала.
Среди разрухи и хаоса этой весны 1866 года она направила всю свою энергию на то, чтобы сделать лесопилку доходной.
Ведь деньги в Атланте были.
Горячка восстановления города давала Скарлетт возможность нажиться, и она понимала, что будет делать деньги, если только не попадет в тюрьму.
Но, твердила она себе, ходить надо легко, пританцовывая, не обращая внимания на оскорбления, мирясь с несправедливостью, не обижаясь ни на кого, будь то белый или черный.
Она ненавидела наглых вольных негров, и по спине ее пробегал холодок — такое ее охватывало бешенство всякий раз, как она слышала их оскорбительные шуточки по своему адресу и визгливый хохот.
Но она ни разу не позволила себе хотя бы презрительно взглянуть на них.
Она ненавидела «саквояжников» и подлипал, которые без труда набивали себе карманы, в то время как ей приходилось так трудно, но ни словом не осудила их.
Никто в Атланте не презирал янки так, как она, ибо при одном виде синего мундира к горлу у нее от ярости подступала тошнота, но даже в кругу семьи она ни единым словом не выдала своих чувств.
«Я же не идиотка — я рта не раскрою, — мрачно твердила она себе.
— Пусть другие терзаются, оплакивая былые дни и тех, кто уже не вернется.
Пусть другие сжигают себя в огне ненависти, кляня правление янки и теряя на этом право голосовать.
Пусть другие сидят в тюрьме за то, что не умели держать язык за зубами, и пусть их вешают за причастность к ку-клукс-клану. (Каким леденящим ужасом веяло от этого названия — оно пугало Скарлетт не меньше, чем негров.) Пусть другие женщины гордятся тем, что их мужья — в ку-клукс-клане.
Слава богу, Фрэнк с ними не связан!
Пусть другие горячатся, и волнуются, и строят козни и планы, как изменить то, чего уже не изменишь.
Да какое имеет значение прошлое по сравнению с тяготами настоящего и ненадежностью будущего?
Какое имеет значение, есть у тебя право голоса или нет, когда хлеб, и кров, и жизнь на свободе — вот они, реальные проблемы?!
О господи, смилуйся, убереги меня от всяких бед до июня!»
Только до июня!
Скарлетт знала, что к этому времени она вынуждена будет уединиться в доме тети Питти и сидеть там, пока ребенок не появится на свет.
Ее и так уже порицали за то, что она показывается на людях в таком состоянии.
Леди никому не должна показываться, когда носит под сердцем дитя.
Теперь уже и Фрэнк с тетей Питти умоляли ее не позорить себя — да и их, — и она обещала оставить работу в июне.
Только до июня!
К июню надо так наладить все на лесопилке, чтобы там могли обойтись без нее.
К июню у нее уже будет достаточно денег, чтобы чувствовать себя хоть немного защищенной на случай беды.
Столько еще надо сделать, а времени осталось так мало!
Хоть бы в сутках было больше часов! И она считала минуты в лихорадочной погоне за деньгами — денег, еще, еще денег!
Она так донимала робкого Фрэнка, что дела в лавке пошли на лад и он даже сумел взыскать кое-какие старые долги.