— Послушайте меня, — быстро заговорила она; слова полились неудержимым потоком, подгоняя друг друга.
— Я же говорю вам: я тоже от всего этого устала.
До смерти устала и не желаю больше так жить.
Я боролась за каждый кусок хлеба, за каждую лишнюю монету, я полола, и рыхлила мотыгой, и собирала хлопок, я даже пахала, а потом вдруг поняла, что не желаю больше так жить — ни минуты.
Говорю вам, Эшли: Юг умер!
Умер!
Янки, вольные негры и «саквояжники» стали здесь хозяевами, а для нас ничего не осталось.
Эшли, бежим отсюда!
Он наклонился к ней и впился взглядом в ее пылающее лицо.
— Да, давайте убежим-бросим их всех!
Устала я гнуть спину на других.
Кто-нибудь о них позаботится.
Когда люди сами не могут заботиться о себе, всегда ведь находится кто-то, кто берет на себя заботу о них.
Ах, Эшли, давайте убежим, убежим вдвоем — вы и я.
Мы могли бы уехать в Мексику — мексиканской армии нужны офицеры, и мы могли бы быть так счастливы там.
Я буду работать на вас, Эшли.
Я для вас горы сверну.
В глубине души вы сами знаете, что не любите Мелани…
На лице его отразился испуг, изумление, он хотел что-то сказать, но она не дала ему и. рта раскрыть, обрушив на него поток слов.
— Вы же сами сказали мне в тот день, — помните тот день? — что любите меня больше!
И я знаю, что вы не изменились с тех пор!
Я же вижу, что не изменились!
Вот только сейчас вы говорили, что она для вас как сон, как мечта… Ох, Эшли, давайте уедем!
Я могла бы сделать вас таким счастливым.
Ведь Мелани, — с жестокой откровенностью добавила она, — Мелани больше не сможет… Доктор Фонтейн сказал, что у нее никогда уже не будет детей, а я могла бы родить вам…
Он сжал ее плечи так крепко, что ей стало больно и она, задохнувшись, умолкла.
— Мы должны забыть тот день в Двенадцати Дубах.
— Да неужели вы думаете, что я могу его забыть?!
Разве вы его забыли?
Можете, положа руку на сердце, сказать, что вы меня не любите?
Он глубоко вобрал в себя воздух и быстро произнес:
— Да, могу.
Я не люблю вас.
— Это ложь.
— Даже если и ложь, — сказал Эшли мертвенно ровным, спокойным голосом, — обсуждать это мы не станем.
— Вы хотите сказать…
— Да неужели вы думаете, что я мог бы уехать и бросить Мелани с нашим ребенком на произвол судьбы, даже если бы я их ненавидел?
Мог бы разбить Мелани сердце?
Оставить их обоих на милость друзей?
Скарлетт, вы что, с ума сошли?
Да неужели у вас нет ни капли порядочности?
Вы ведь тоже не могли бы бросить отца и девочек.
Вы обязаны о них заботиться, как я обязан заботиться о Мелани и Бо, и устали вы или нет, у вас есть обязательства, и вы должны их выполнять.
— Я могла бы бросить отца и девочек… они мне надоели… я устала от них…
Он склонился к ней, и на секунду с замирающим сердцем она подумала, что он сейчас обнимет ее, прижмет к себе.
Но он лишь похлопал ее по плечу и заговорил, словно обращаясь к обиженному ребенку:
— Я знаю, что вы устали и все вам надоело.
Поэтому вы так и говорите.
Вы тянете воз, который и трем мужчинам не под силу.
Но я стану вам помогать… я не всегда буду таким никчемным…