Если!
В жизни было столько «если» — никогда ни в чем не можешь быть уверена, никогда нет у тебя чувства безопасности, вечный страх все потерять, снова остаться без хлеба и крова.
Да, конечно, Фрэнк теперь начал понемногу делать деньги, но Фрэнк так подвержен простуде и часто вынужден по многу дней проводить в постели.
А что, если он вообще сляжет?
Нет, нельзя всерьез рассчитывать на Фрэнка.
Ни на что и ни на кого нельзя рассчитывать, кроме как на себя.
А доходы ее до того смехотворно ничтожны.
Ах, что же она станет делать, если явятся янки и все у нее отберут?
Если!
Если!
Если!
Половина ее ежемесячных доходов шла Уиллу в Тару, часть — Ретту в счет долга, а остальное Скарлетт откладывала.
Ни один скупец не пересчитывал свое золото чаще, чем она, и ни один скупец так не боялся потерять его.
Она не хотела класть деньги в банк: а вдруг он прогорит или янки все конфискуют.
И вот она все, что могла, носила при себе, за корсетом, а остальное рассовывала, по всему дому — пачечки банкнот лежали под неплотно пригнанным кирпичом очага, в мешочке для мусора, между страницами Библии.
По мере того как шли недели, характер у Скарлетт становился все невыносимее, ибо с каждым отложенным ею долларом увеличивалась сумма, которую, случись беда, она могла потерять.
Фрэнк, Питти и слуги выносили вспышки ее гнева с поистине умопомрачительным долготерпением, объясняя ее плохое расположение духа беременностью и, конечно же, не догадываясь о подлинной причине.
Фрэнк знал, что беременным женщинам следует во всем потакать, и поэтому запрятал свою гордость поглубже и уже не сетовал на то, что жена занимается лесопилками и показывается на улицах города в таком виде, в каком леди не должна появляться.
Поведение Скарлетт не переставало приводить его в замешательство, но он решил, что может еще какое-то время потерпеть.
Вот родится ребенок, и, он уверен, она снова станет такой же нежной и женственной, какой была, когда он ухаживал за ней.
Но несмотря на все его старания улестить ее, она продолжала устраивать сцены, и ему нередко казалось, что жена ведет себя как безумная.
Никто, видимо, не понимал, что на самом деле владело ею, что доводило ее до безумия.
А ею владело безудержное желание привести дела в порядок, прежде чем придется совсем отгородиться от мира; собрать как можно больше денег на случай нового бедствия; воздвигнуть прочную стену из живых денег против нарастающей ненависти янки.
В эти дни деньги всецело владели ее мыслями.
И если она думала о будущем ребенке, то лишь с яростью и раздражением — уж очень несвоевременно он собирался появиться на свет.
«Смерть, налоги, роды.
Ни то, ни другое, ни третье никогда не бывает вовремя».
Атланта была уже и так скандализована, когда Скарлетт, женщина, стала заниматься лесопилкой, но по мере того, как шло время, город решил, что эта женщина вообще способна на все.
Ее беззастенчивая манера торговаться шокировала людей — особенно если учесть, что ее бедная матушка была из Робийяров; а уж разъезжать по улицам, когда всем известно про ее беременность, было и вовсе не пристойно.
Даже иные негритянки — не говоря уже об уважающих себя белых женщинах — и те не выходят за порог своих домов с той минуты, как у них возникает подозрение, что они, возможно, в положении. Недаром миссис Мерриуэзер возмущенно заявила, что Скарлетт, того и гляди, родит прямо на улице.
Но все пересуды на ее счет были сущей ерундой в сравнении с волною сплетен, которая прокатилась теперь по городу.
Мало того что Скарлетт торгует с янки, — ей еще это и нравится!
Миссис Мерриуэзер, да и не только она, но и многие другие южане имели дела с пришельцами-северянами; разница состояла лишь в том, что им это было не по нутру, и они открыто показывали, что им это не по нутру, а Скарлетт это нравилось — во всяком случае, такое создавалось впечатление, что было совсем уж скверно.
Она даже распивала чаи с женами офицеров-янки у них в домах!
Собственно, оставалось только пригласить их к себе, и в городе считали, что она и пригласила бы, если бы не тетя Питти и Фрэнк.
Скарлетт знала, что в городе говорят о ней, но не обращала внимания, не могла позволить себе обращать внимание.
Она по-прежнему ненавидела янки с такой же силой, как в тот день, когда они пытались сжечь Тару, но умела скрывать свою ненависть.
Она понимала, что деньги можно выкачать только из янки, и успела уже уразуметь, что улыбка и доброе словцо прокладывают ей верный путь для получения новых заказов на лес.
Когда-нибудь, когда она станет очень богатой и денежки ее будут надежно припрятаны, так что янки уже не смогут их найти, — вот тогда, тогда она выложит им все, что о них думает, выложит им, как она их ненавидит, презирает, ни в грош не ставит!
Вот будет торжество!
Но пока эта минута не настала, простой здравый смысл требует, чтобы она ладила с ними.
И если это называется лицемерием, что ж, пусть Атланта потешается над ней.
Она обнаружила, что завязать дружбу с офицерами-янки так же просто, как подстрелить сидящую птицу.
Они были одинокими изгнанниками во враждебном краю, и многие, живя в этом городе, изголодались по милому женскому обществу, ибо здесь уважающие себя женщины, проходя мимо янки, подбирали юбки с таким выражением лица, словно вот-вот плюнут.
Одни только проститутки да негритянки были любезны с ними.
А Скарлетт, бесспорно, была дамой, причем дамой из хорошей семьи, хоть она и работала, и они расцветали от ее сияющей улыбки и живого блеска ее зеленых глаз.
Скарлетт же, сидевшей в своей двуколке, беседуя с ними и играя ямочками на щеках, часто казалось, что вот сейчас она не выдержит и пошлет их к черту прямо в лицо.
Но она сдерживалась и вскоре обнаружила, что обвести янки вокруг пальца не сложнее, чем южанина.
Только это было не столько удовольствием, сколько неприятной обязанностью.
Она разыгрывала из себя милую и рафинированную даму-южанку, попавшую в беду.