Он часто уезжал из города по каким-то таинственным делам в Новый Орлеан — он никогда не говорил, зачем туда едет, но эти поездки вызывали у нее что-то близкое к ревности: она была уверена, что они связаны с женщиной или — с женщинами.
Но с тех пор как дядюшка Питер отказался возить ее, Ретт все больше и больше времени проводил в Атланте.
Находясь в городе, он обычно играл в карты в комнатах над салуном «Наша славная девчонка» или в баре Красотки Уотлинг, где вместе с самыми богатыми янки и «саквояжниками» измышлял разные способы обогащения, за что горожане презирали его не меньше, чем его собутыльников.
В доме у Скарлетт он больше не появлялся — по всей вероятности, щадя чувства Фрэнка и Питти, которые оскорбились бы, если бы Скарлетт вздумала принимать визитера, находясь в столь деликатном положении.
Но так или иначе, она сталкивалась с ним почти каждый день.
Он нередко подъезжал к ней, когда она катила в своей двуколке по пустынной Персиковой или Декейтерской дороге, где находились ее лесопилки.
Завидев ее, Ретт неизменно придерживал лошадь, и они подолгу болтали, а иногда он привязывал лошадь к задку двуколки, садился рядом со Скарлетт и вез ее, куда ей требовалось.
Она в эти дни быстро уставала, хоть и не любила в этом признаваться, и всегда была рада передать ему вожжи.
Он всякий раз расставался с ней до того, как они возвращались в город, но вся Атланта знала об их встречах, и у сплетников появилась возможность кое-что добавить к длинному перечню проступков, совершенных Скарлетт в нарушение приличий.
Ей случалось задуматься над тем, так ли уж неожиданны были эти встречи.
Они становились все более частыми по мере того, как шли недели и обстановка в городе из-за стычек с неграми накалялась.
Но почему Ретт ищет встреч с нею именно сейчас, когда она так плохо выглядит?
Никаких видов на нее у него теперь, конечно, нет, если они вообще когда-то были, в чем она начала сомневаться.
Он давно перестал подтрунивать над ней, вспоминать ту ужасную сцену в тюрьме янки.
Он перестал даже упоминать об Эшли или ее любви к нему, ни разу — с присущими ему грубостью и невоспитанностью — не говорил, что «вожделеет ее».
Скарлетт сочла за лучшее не трогать лиха, пока спит тихо, и не спрашивать Ретта, почему он стал так часто встречаться с ней.
А потом она решила: все его занятия в общем-то сводятся к игре в карты и у него так мало в Атланте добрых друзей, вот он и ищет ее общества исключительно развлечения ради.
Но чем бы ни объяснялось его поведение, она находила его общество приятным.
Он выслушивал ее сетования по поводу упущенных покупателей и неплатящих должников, по поводу мошенника мистера Джонсона и этой бестолочи Хью.
Он аплодировал ее победам, в то время как Фрэнк лишь снисходительно улыбался, а Питти в изумлении изрекала:
«Батюшки!»
Скарлетт была уверена, что Ретт частенько подбрасывал ей заказчиков, так как был знаком со всеми богатыми янки и «саквояжниками», но когда она спрашивала его об этом, он неизменно все отрицал.
Она прекрасно знала цену Ретту и не доверяла ему, но настроение у нее неизменно поднималось, когда он показывался из-за поворота тенистой дороги на своем большом вороном коне.
А когда он перелезал в двуколку и отбирал у нее вожаки с какой-нибудь задиристой шуточкой, она словно расцветала и снова становилась юной хохотушкой, несмотря на все свои заботы и расплывавшуюся фигуру.
Она могла болтать с ним о чем угодно, не скрывая причин, побудивших ее поступить так или иначе, или своего подлинного мнения по поводу тех или иных вещей, — болтать без умолку, не то что с Фрэнком или даже с Эшли, если уж быть до конца откровенной с самой собой.
Правда, когда она разговаривала с Эшли, возникало много такого, чего соображения чести не позволяли ей говорить, и эти невысказанные слова и мысли, естественно, влияли на ход беседы.
Словом, приятно было иметь такого друга, как Ретт, раз уж он по каким-то непонятным причинам решил вести себя с ней по-доброму.
Даже очень приятно — ведь у нее в ту пору было так мало друзей.
— Ретт, — с негодованием воскликнула она вскоре после ультиматума, который предъявил ей дядюшка Питер, — почему в этом городе люди так подло относятся ко мне и так плохо обо мне говорят?
Трудно даже сказать, о ком они говорят хуже — обо мне или о «саквояжниках»!
Я никогда ни во что не вмешиваюсь и не делаю ничего плохого и…
— Если вы ничего плохого не делаете, то лишь потому, что вам не представилось возможности, и, вероятно, люди смутно это понимают.
— Да будьте же, наконец, серьезны!
Они меня доводят до исступления.
А ведь я всего-навсего хочу немного подзаработать и…
— Вы всего-навсего стараетесь быть непохожей на других женщин и весьма преуспели в этом.
А я уже говорил вам, что это грех, который не прощает ни одно общество.
Посмей быть непохожим на других — и тебя предадут анафеме!
Да уже одно то, что вы с таким успехом извлекаете прибыль из своей лесопилки, Скарлетт, является оскорблением для всех мужчин, не сумевших преуспеть.
Запомните: место благовоспитанной женщины — в доме, и она ничего не должна знать о грубом мире дельцов.
— Но если бы я сидела дома, у меня уже давно не осталось бы крыши над головой.
— Зато вы голодали бы гордо, как положено благородной даме.
— Чепуха!
Посмотрите на миссис Мерриуэзер.
Она торгует пирогами, кормит ими янки, что много худее, чем иметь лесопилку, а миссис Элсинг шьет и держит постояльцев, а Фэнни расписывает фарфор, делает уродливейшие вещи, которые никому не нужны, но все их покупают, чтобы поддержать ее, а…
— Но вы упускаете из виду главное, моя кошечка.
Эти дамы ведь не преуспели, а потому это не задевает легкоранимую гордость южных джентльменов, их родственников.
Про них мужчины всегда могут сказать:
«Бедные милые дурочки, как они стараются!
Ну ладно, сделаем вид, что они нам очень помогают».