А кроме того, вышеупомянутые дамы не получают никакого удовольствия от своей работы.
Они всем и каждому дают понять, что только и ждут, когда какой-нибудь мужчина избавит их от этого неженского бремени.
Поэтому их все жалеют.
А вы явно любите свою работу и явно не позволите никакому мужчине занять ваше место, вот почему никто не жалеет вас.
И Атланта никогда вам этого не простит.
Ведь так приятно жалеть людей.
— О господи, хоть бы вы иногда бывали серьезны.
— А вы когда-нибудь слышали восточную поговорку:
«Собаки лают, а караван идет»?
Так вот, пусть лают, Скарлетт.
Боюсь, ничто не остановит ваш караван.
— Но почему они против того, чтобы я делала деньги?
— Нельзя иметь все, Скарлетт.
Вы либо будете делать деньги неподобающим для дамы способом и всюду встречать холодный прием, либо будете бедны и благородны, зато приобретете кучу друзей.
Вы свой выбор сделали.
— Бедствовать я не стану, — быстро проговорила она.
— Но… я сделала правильный выбор, да?
— Если вы предпочитаете деньги.
— Да, я предпочитаю деньги всему на свете.
— Тогда вы сделали единственно возможный выбор.
Но за это надо платить — как почти за все на свете.
И платить одиночеством.
На какое-то время она погрузилась в молчание.
А ведь он прав.
Если как следует подумать, то она и в самом деле в общем-то одинока: близкого друга среди женщин у нее нет.
В годы войны, когда на нее нападало уныние, она бросалась к Эллин.
А после смерти Эллин рядом всегда была Мелани — правда, с Мелани ее ничто не роднит, кроме тяжелой работы на плантациях Тары.
А теперь не осталось никого, ибо тетя Питти пробавляется только городскими сплетнями, а настоящей жизни не знает.
— По-моему… по-моему… — нерешительно начала она, — у меня всегда было мало друзей среди женщин.
И дамы Атланты недолюбливают меня не только потому, что я работаю.
Они просто меня не любят, и все.
Ни одна женщина никогда по-настоящему меня не любила, кроме мамы.
Даже мои сестры.
Сама не знаю почему, но и до войны, до того, как я вышла замуж за Чарли, леди не одобряли меня во всем, что бы я ни делала…
— Вы забываете про миссис Уилкс, — сказал Ретт, и в глазах его блеснул ехидный огонек.
— Она всегда одобряла вас — во всем и до конца.
Я даже сказал бы, что она одобрила бы любой ваш поступок — ну, кроме, может быть, убийства.
Скарлетт мрачно подумала:
«И даже убийство!», — и презрительно рассмеялась.
— Ах, Мелли! — проронила она и нехотя добавила: — Не очень-то мне льстит то, что Мелли — единственная, кто меня одобряет, ибо ума у нее — кот наплакал.
Да если бы она хоть немножко соображала… — Скарлетт смутилась и умолкла.
— Если б она хоть немножко соображала, она бы кое-что поняла, и уж этого-то она бы не одобрила, — докончил за нее Ретт.
— Впрочем, вы об этом знаете, конечно, куда больше меня.
— Ах, будьте вы прокляты с вашей памятью и вашей невоспитанностью!
— Я обхожу молчанием вашу неоправданную грубость и возвращаюсь к прежней теме нашего разговора.
Хорошенько запомните следующее.
Если вы не как все, то всегда будете одиноки — всегда будете стоять в стороне не только от ваших сверстников, но и от поколения ваших родителей, и от поколения ваших детей.
Они никогда вас не поймут, и что бы вы ни делали, это будет их шокировать.
А вот ваши деды, наверно, гордились бы вами и говорили бы:
«Сразу видна старая порода». Да и ваши внуки будут с завистью вздыхать и говорить: