Он нетерпеливо передернул плечами.
— Откуда же мне их знать?
Я ренегат, перевертыш, подлипала, подпевающий северянам.
Разве могу я знать такие вещи?
Но я знаю, кого подозревают янки, и достаточно южанам сделать один неверный шаг, как они считайте что болтаются на виселице.
И хотя, насколько я понимаю, вы без сожаления послали бы ваших соседей на виселицу, я уверен, вы пожалели бы, если б вам пришлось расстаться с лесопилками.
По выражению вашего личика я вижу, что вы, моя упрямица, не верите мне и мои слова падают на бесплодную почву.
Поэтому я скажу лишь одно: не забывайте-ка держать всегда при себе этот ваш пистолет… а я, когда в городе, уж постараюсь выбирать время и возить вас.
— Ретт, неужели вы в самом деле… значит, это чтобы защитить меня, вы…
— Да, моя прелесть, моя хваленая галантность побуждает меня защищать вас.
— В черных глазах его заблестели насмешливые огоньки, и лицо утратило серьезность и напряженность.
— А почему?
Все из-за моей глубокой любви к вам, миссис Кеннеди.
Да, я молча терзался-жаждал вас, и алкал вас, и боготворил вас издали, но, будучи человеком порядочным, совсем как мистер Эшли Уилкс, я это скрывал.
К сожалению, вы — супруга Фрэнка, и порядочность запрещает мне говорить вам о своих чувствах.
Но даже у мистера Уилкса порядочность иногда дает трещину, вот и моя треснула, и я открываю вам мою тайную страсть и мою…
— Да замолчите вы, ради бога! — оборвала его Скарлетт, донельзя раздосадованная, что случалось с ней всегда, когда он делал из нее самовлюбленную дуру; к тому же ей вовсе не хотелось обсуждать Эшли и его порядочность.
— Что еще вы хотели мне сказать?
— Что?!
Вы меняете тему нашей беседы в тот момент, когда я обнажаю перед вами любящее, но истерзанное сердце?
Ну ладно, я хотел вам вот что сказать.
— Насмешливые огоньки снова исчезли из его глаз, и лицо помрачнело, приняло сосредоточенное выражение.
— Я хотел, чтобы вы что-то сделали с этой лошадью.
Она упрямая, и губы у нее загрубели и стали как железо.
Вы ведь устаете, когда правите ею, верно?
Ну, а если она вздумает понести, вам ее ни за что не остановить.
И если она вывернет вас в канаву, то и вы, и ваш младенец можете погибнуть.
Так что либо доставайте для нее очень тяжелый мундштук, либо позвольте мне поменять ее на более спокойную лошадку с более чувствительными губами.
Скарлетт подняла на него глаза, увидела его бесстрастное, гладко выбритое лицо, и все раздражение ее куда-то исчезло — как раньше исчезло смущение оттого, что они заговорили о ее беременности.
Он был так добр с ней несколько минут назад, так старался рассеять ее смущение, когда ей казалось, что она вот-вот умрет со стыда.
А сейчас он проявил еще большую доброту и внимание, подумав о лошади.
Волна благодарности затопила Скарлетт, и она вздохнула: «Ну, почему он не всегда такой?»
— Да, мне трудно править этой лошадью, — покорно признала она.
— Иногда у меня потом всю ночь руки болят — так сильно приходится натягивать вожаки.
Вы уж решите сами, как лучше быть с ней, Ретт.
Глаза его озорно сверкнули.
— Это звучит так мило, так по-женски, миссис Кеннеди.
Совсем не в вашей обычной повелительной манере.
Значит, надо лишь по-настоящему взяться, чтобы вы стали покорно гнуться, как лоза, в моих руках.
Гнев снова проснулся в ней, и она насупилась.
— На этот раз вы вылезете из моей двуколки или я ударю вас кнутом.
Сама не знаю, что заставляет меня вас терпеть, почему я пытаюсь быть с вами любезной.
Вы невоспитанный человек.
Безнравственный.
Вы самый настоящий… Ну, хватит, вылезайте.
Я это всерьез говорю.
Но когда он вылез из двуколки, отвязал свою лошадь и, стоя на сумеречной дороге, с раздражающей усмешкой посмотрел на нее, она, уже отъезжая, не выдержала и усмехнулась ему в ответ.
Да, он грубый, коварный, на него нельзя положиться: вкладываешь ему в руки тупой нож, а он в самый неожиданный момент вдруг превращается в острую бритву.
И все-таки присутствие Ретта придает бодрости, как… совсем как рюмка коньяку!
А Скарлетт за эти месяцы пристрастилась к коньяку.