Не нужно ей их сочувствие.
Она боялась, что расплачется, если кто-нибудь хотя бы произнесет его имя.
А плакать она не желает.
Она знала: стоит только начать — и рыданий не остановишь, как в ту страшную ночь, когда пала Атланта, и Ретт бросил ее на темной дороге за городом, и она рыдала, уткнувшись лицом в гриву лошади, рыдала так, что, казалось, у нее лопнет сердце, и не могла остановиться.
Нет, плакать она не станет!
Она чувствовала, что в горле у нее снова набухает комок — уже не в первый раз с тех пор, как она узнала печальную весть, — но слезами ведь горю не поможешь.
Они только внесут смятение, ослабят ее дух.
Почему, ну, почему ни Уилл, ни Мелани, ни девочки не написали ей о том, что дни Джералда сочтены?
Она села бы на первый же поезд и примчалась бы в Тару, чтобы ухаживать за ним, привезла бы из Атланты доктора, если бы в этом была необходимость!
Идиоты, все они идиоты!
Неужели ничего не могут без нее сообразить?
Не в состоянии же она быть в двух местах одновременно, а господу богу известно, что в Атланте она старалась ради них всех.
Она нетерпеливо ерзала на бочонке — ну что за безобразие, почему не едет Уилл!
Где он?
И вдруг услышала похрустывание шлака на железнодорожных путях за своей спиной, а обернувшись, увидела Алекса Фонтейна, который шел к повозке с мешком овса на плече.
— Господи помилуй!
Неужели это вы, Скарлетт? — воскликнул он и, бросив мешок, подбежал к ней, чтобы приложиться к ручке; его смуглое, обычно мрачное узкое лицо так и просияло от удовольствия.
— До чего же я вам рад!
Я видел Уилла в кузнице — ему подковывают лошадь.
Поезд ваш опаздывал, и он решил, что успеет.
Сбегать за ним?
— Да, пожалуйста, Алекс, — сказала она и улыбнулась, несмотря на свое горе.
Так приятно было снова увидеть земляка.
— Да… э-э… Скарлетт, — запинаясь, сказал он, все еще держа ее руку» — очень мне жаль вашего отца.
— Спасибо, — сказала она, а в душе подумала: хоть бы он этого не говорил.
Слова Алекса оживили перед ней Джералда с его румяным лицом и гулким голосом.
— Если это может хоть немного вас утешить, Скарлетт, хочу вам сказать, что все мы здесь очень им гордимся, — продолжал Алекс и выпустил ее руку.
— Он… словом, мы считаем, что он умер как солдат, за дело, достойное солдата.
О чем это он, подумала Скарлетт, ничего не понимая.
Умер как солдат?
Его что — кто-то пристрелил?
Или, быть может, он подрался с подлипалами, как Тони?
Но сейчас она просто не в состоянии ничего о нем слышать.
Она расплачется, если станет говорить о нем, а плакать она не должна — во всяком случае, пока не укроется от чужих глаз в фургоне Уилла и они не выедут на дорогу, где никто уже не увидит ее.
Уилл — не в счет.
Он же ей как брат.
— Алекс, я не хочу об этом говорить, — непререкаемым тоном отрезала она.
— Я вас нисколько не осуждаю, Скарлетт, — сказал Алекс, и лицо его налилось, потемнело от гнева.
— Будь это моя сестра, я бы… В общем, Скарлетт, я никогда еще ни об одной женщине слова дурного не сказал, но все же я считаю, кто-то должен выдрать Сьюлин.
«Что за чушь он несет, — недоумевала Скарлетт.
— При чем тут Сьюлин?»
— Очень мне неприятно это говорить, но все здесь такого же мнения.
Уилл — единственный, кто защищает ее… ну, и, конечно, мисс Мелани, но она — святая и ни в ком не видит зла…
— Я же сказала, что не хочу об этом говорить, — холодно произнесла Скарлетт, но Алекс явно не обиделся.
У него был такой вид, словно он не только понимал, но и оправдывал ее резкость, и это вызывало у нее досаду.
Не желала она слышать от чужого человека ничего плохого о своей семье, не желала, чтобы он понял, что она ничего не знает.
Почему же Уилл что-то от нее утаил?
Хоть бы Алекс так на нее не пялился.
Она почувствовала, что он догадывается о ее положении, и это смущало ее.
Алекс же, разглядывая ее в сгущавшемся сумраке, думал о том, как она изменилась, и удивлялся, что вообще ее узнал.