Даже следовало выказать сочувствие…
— Успокойтесь, утешьтесь, Наталья Николаевна, — утешал князь, — все это исступление, мечты, уединение… Вы так были раздражены его легкомысленным поведением… Но ведь это только одно легкомыслие с его стороны.
Самый главный факт, про который вы особенно упоминали, происшествие во вторник, скорей бы должно доказать вам всю безграничность его привязанности к вам, а вы, напротив, подумали…
— О, не говорите мне, не мучайте меня хоть теперь! — прервала Наташа, горько плача, — мне все уже сказало сердце, и давно сказало!
Неужели вы думаете, что я не понимаю, что прежняя любовь его вся прошла… Здесь, в этой комнате, одна… когда он оставлял, забывал меня… я все это пережила… все передумала… Что ж мне и делать было!
Я тебя не виню, Алеша… Что вы меня обманываете?
Неужели ж вы думаете, что я не пробовала сама себя обманывать!..
О, сколько раз, сколько раз!
Разве я не вслушивалась в каждый звук его голоса?
Разве я не научилась читать по его лицу, по его глазам?..
Все, все погибло, все схоронено… О, я несчастная!
Алеша плакал перед ней на коленях.
— Да, да, это я виноват!
Все от меня!.. — повторял он среди рыданий.
— Нет, не вини себя, Алеша… тут есть другие… враги наши.
Это они… они!
— Но позвольте же наконец, — начал князь с некоторым нетерпением, — на каком основании приписываете вы мне все эти… преступления?
Ведь это одни только ваши догадки, ничем не доказанные…
— Доказательств! — вскричала Наташа, быстро приподымаясь с кресел, — вам доказательств, коварный вы человек!
Вы не могли, не могли действовать иначе, когда приходили сюда с вашим предложением!
Вам надо было успокоить вашего сына, усыпить его угрызения, чтоб он свободнее и спокойнее отдался весь Кате; без этого он все бы вспоминал обо мне, не поддавался бы вам, а вам наскучило дожидаться.
Что, разве это неправда?
— Признаюсь, — отвечал князь с саркастической улыбкой, — если б я хотел вас обмануть, я бы действительно так рассчитал; вы очень… остроумны, но ведь это надобно доказать и тогда уже оскорблять людей такими упреками…
— Доказать!
А ваше все прежнее поведение, когда вы отбивали его от меня?
Тот, который научает сына пренебрегать и играть такими обязанностями из-за светских выгод, из-за денег, — развращает его!
Что вы говорили давеча о лестнице и о дурной квартире?
Не вы ли отняли у него жалованье, которое прежде давали ему, чтоб принудить нас разойтись через нужду и голод?
Через вас и эта квартира, и эта лестница, а вы же его теперь попрекаете, двуличный вы человек!
И откуда у вас вдруг явился тогда, в тот вечер, такой жар, такие новые, вам не свойственные убеждения?
И для чего я вам так понадобилась?
Я ходила здесь эти четыре дня; я все обдумала, все взвесила, каждое слово ваше, выражение вашего лица и убедилась, что все это было напускное, шутка, комедия, оскорбительная, низкая и недостойная… Я ведь знаю вас, давно знаю!
Каждый раз, когда Алеша приезжал от вас, я по лицу его угадывала все, что вы ему говорили, внушали; все влияния ваши на него изучила!
Нет, вам не обмануть меня!
Может быть, у вас есть и еще какие-нибудь расчеты, может быть, я и не самое главное теперь высказала; но все равно!
Вы меня обманывали — это главное!
Это вам и надо было сказать прямо в лицо!..
— Только-то?
Это все доказательства?
Но подумайте, исступленная вы женщина: этой выходкой (как вы называете мое предложение во вторник) я слишком себя связывал. Это было бы слишком легкомысленно для меня.
— Чем, чем вы себя связывали?
Что значит в ваших глазах обмануть меня?
Да и что такое обида какой-то девушке!
Ведь она несчастная беглянка, отверженная отцом, беззащитная, замаравшая себя, безнравственная!
Стоит ли с ней церемониться, коли эта шутка может принесть хоть какую-нибудь, хоть самую маленькую выгоду!
— В какое же положение вы сами ставите себя, Наталья Николаевна, подумайте!
Вы непременно настаиваете, что с моей стороны было вам оскорбление.
Но ведь это оскорбление так важно, так унизительно, что я не понимаю, как можно даже предположить его, тем более настаивать на нем.
Нужно быть уж слишком ко всему приученной, чтоб так легко допускать это, извините меня.
Я вправе упрекать вас, потому что вы вооружаете против меня сына: если он не восстал теперь на меня за вас, то сердце его против меня…