— Нет, отец, нет, — вскричал Алеша, — если я не восстал на тебя, то верю, что ты не мог оскорбить, да и не могу я поверить, чтоб можно было так оскорблять!
— Слышите? — вскричал князь.
— Наташа, во всем виноват я, не обвиняй его.
Это грешно и ужасно!
— Слышишь, Ваня.
Он уж против меня. — вскричала Наташа.
— Довольно! — сказал князь, — надо кончить эту тяжелую сцену.
Этот слепой и яростный порыв ревности вне всяких границ рисует ваш характер совершенно в новом для меня виде.
Я предупрежден.
Мы поторопились, действительно поторопились.
Вы даже и не замечаете, как оскорбили меня; для вас это ничего.
Поторопились… поторопились… конечно, слово мое должно быть свято, но… я отец и желаю счастья моему сыну…
— Вы отказываетесь от своего слова, — вскричала Наташа вне себя, — вы обрадовались случаю!
Но знайте, что я сама, еще два дня тому, здесь, одна, решилась освободить его от его слова, а теперь подтверждаю при всех.
Я отказываюсь!
— То есть, может быть, вы хотите воскресить в нем все прежние беспокойства, чувство долга, всю «тоску по своим обязанностям» (как вы сами давеча выразились), для того чтоб этим снова привязать его к себе по-старому.
Ведь это выходит по вашей же теории; я потому так и говорю; но довольно; решит время.
Я буду ждать минуты более спокойной, чтоб объясниться с вами.
Надеюсь, мы не прерываем отношений наших окончательно.
Надеюсь тоже, вы научитесь лучше ценить меня.
Я еще сегодня хотел было вам сообщить мой проект насчет ваших родных, из которого бы вы увидали… но довольно!
Иван Петрович! — прибавил он, подходя ко мне, — теперь более чем когда-нибудь мне будет драгоценно познакомиться с вами ближе, не говоря уже о давнишнем желании моем.
Надеюсь, вы поймете меня.
На днях я буду у вас; вы позволите?
Я поклонился.
Мне самому казалось, что теперь я уже не мог избежать его знакомства.
Он пожал мне руку, молча поклонился Наташе и вышел с видом оскорбленного достоинства.
Глава IV
Несколько минут мы все не говорили ни слова.
Наташа сидела задумавшись, грустная и убитая.
Вся ее энергия вдруг ее оставила.
Она смотрела прямо перед собой, ничего не видя, как бы забывшись и держа руку Алеши в своей руке.
Тот тихо доплакивал свое горе, изредка взглядывая на нее с боязливым любопытством.
Наконец, он робко начал утешать ее, умолял не сердиться, винил себя; видно было, что ему очень хотелось оправдать отца и что это особенно у него лежало на сердце; он несколько раз заговаривал об этом, но не смел ясно высказаться, боясь снова возбудить гнев Наташи.
Он клялся ей во всегдашней, неизменной любви и с жаром оправдывался в своей привязанности к Кате; беспрерывно повторял, что он любит Катю только как сестру, как милую, добрую сестру, которую не может оставить совсем, что это было бы даже грубо и жестоко с его стороны, и все уверял, что если Наташа узнает Катю, то они обе тотчас же подружатся, так что никогда не разойдутся, и тогда уже никаких не будет недоразумений.
Эта мысль ему особенно нравилась.
Бедняжка не лгал нисколько.
Он не понимал опасений Наташи, да и вообще не понял хорошо, что она давеча говорила его отцу.
Понял только, что они поссорились, и это-то особенно лежало камнем на его сердце.
— Ты меня винишь за отца? — спросила Наташа.
— Могу ль я винить, — отвечал он с горьким чувством, — когда сам всему причиной и во всем виноват?
Это я довел тебя до такого гнева, а ты в гневе и его обвинила, потому что хотела меня оправдать; ты меня всегда оправдываешь, а я не стою того.
Надо было сыскать виноватого, вот ты и подумала, что он.
А он, право, право, не виноват! — воскликнул Алеша, одушевляясь.
— И с тем ли он приезжал сюда!
Того ли ожидал!
Но, видя, что Наташа смотрит на него с тоской и упреком, тотчас оробел.
— Ну не буду, не буду, прости меня, — сказал он.
— Я всему причиною!
— Да, Алеша, — продолжала она с тяжким чувством.