— Теперь он прошел между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь.
Ты всегда в меня верил больше, чем во всех; теперь же он влил в твое сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину твоего сердца.
Черная кошка пробежала между нами.
— Не говори так, Наташа.
Зачем ты говоришь: «черная кошка»?
— Он огорчился выражением.
— Он фальшивою добротою, ложным великодушием привлек тебя к себе, — продолжала Наташа, — и теперь все больше и больше будет восстановлять тебя против меня.
— Клянусь тебе, что нет! — вскричал Алеша еще с большим жаром.
— Он был раздражен, когда сказал, что «поторопились», — ты увидишь сама, завтра же, на днях, он спохватится, и если он до того рассердился, что в самом деле не захочет нашего брака, то я, клянусь тебе, его не послушаюсь.
У меня, может быть, достанет на это силы… И знаешь, кто нам поможет, — вскричал он вдруг с восторгом от своей идеи, — Катя нам поможет!
И ты увидишь, ты увидишь, что за прекрасное это созданье!
Ты увидишь, хочет ли она быть твоей соперницей и разлучить нас!
И как ты несправедлива была давеча, когда говорила, что я из таких, которые могут разлюбить на другой день после свадьбы!
Как это мне горько было слышать!
Нет, я не такой, и если я часто ездил к Кате…
— Полно, Алеша, будь у ней, когда хочешь.
Я не про то давеча говорила.
Ты не понял всего.
Будь счастлив с кем хочешь.
Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать…
Вошла Мавра.
— Что ж, подавать чай, что ли?
Шутка ли, два часа самовар кипит; одиннадцать часов.
Она спросила грубо и сердито; видно было, что она очень не в духе и сердилась на Наташу.
Дело в том, что она все эти дни, со вторника, была в таком восторге, что ее барышня (которую она очень любила) выходит замуж, что уже успела разгласить это по всему дому, в околодке, в лавочке, дворнику.
Она хвалилась и с торжеством рассказывала, что князь, важный человек, генерал и ужасно богатый, сам приезжал просить согласия ее барышни, и она, Мавра, собственными ушами это слышала, и вдруг, теперь, все пошло прахом.
Князь уехал рассерженный, и чаю не подавали и, уж разумеется, всему виновата барышня.
Мавра слышала, как она говорила с ним непочтительно.
— Что ж… подай, — отвечала Наташа.
— Ну, а закуску-то подавать, что ли?
— Ну, и закуску, — Наташа смешалась.
— Готовили, готовили! — продолжала Мавра, со вчерашнего дня без ног.
За вином на Невский бегала, а тут… — И она вышла, сердито хлопнув дверью.
Наташа покраснела и как-то странно взглянула на меня.
Между тем подали чай, тут же и закуску; была дичь, какая-то рыба, две бутылки превосходного вина от Елисеева.
«К чему ж это все наготовили?» — подумал я.
— Это я, видишь, Ваня, вот какая, — сказала Наташа, подходя к столу и конфузясь даже передо мной.
— Ведь предчувствовала, что все это сегодня так выйдет, как вышло, а все-таки думала, что авось, может быть, и не так кончится.
Алеша приедет, начнет мириться, мы помиримся; все мои подозрения окажутся несправедливыми, меня разуверят, и… на всякий случай и приготовила закуску.
Что ж, думала, мы заговоримся, засидимся…
Бедная Наташа!
Она так покраснела, говоря это.
Алеша пришел в восторг.
— Вот видишь, Наташа! — вскричал он.
— Сама ты себе не верила; два часа тому назад еще не верила своим подозрениям!
Нет, это надо все поправить; я виноват, я всему причиной, я все и поправлю.
Наташа, позволь мне сейчас же к отцу!
Мне надо его видеть; он обижен, он оскорблен; его надо утешить, я ему выскажу все, все от себя, только от одного себя; ты тут не будешь замешана.
И я все улажу… Не сердись на меня, что я так хочу к нему и что тебя хочу оставить.
Совсем не то; мне жаль его; он оправдается перед тобой; увидишь… Завтра, чем свет, я у тебя, и весь день у тебя, к Кате не поеду…