Что ж, нравится тебе? — я был в замешательстве автора, которого похвалили в глаза, но я бы бог знает что дал, если б мог в эту минуту поцеловать ее.
Но как-то нельзя было поцеловать.
Нелли помолчала.
— Зачем, зачем он умер? — спросила она с видом глубочайшей грусти, мельком взглянув на меня и вдруг опять опустив глаза.
— Кто это?
— Да вот этот, молодой, в чахотке… в книжке-то?
— Что ж делать, так надо было, Нелли.
— Совсем не надо, — отвечала она почти шепотом, но как-то вдруг, отрывисто, чуть не сердито, надув губки и еще упорнее уставившись глазами в пол.
Прошла еще минута.
— А она… ну, вот и они-то… девушка и старичок, — шептала она, продолжая как-то усиленнее пощипывать меня за рукав, — что ж, они будут жить вместе?
И не будут бедные?
— Нет, Нелли, она уедет далеко; выйдет замуж за помещика, а он один останется, — отвечал я с крайним сожалением, действительно сожалея, что не могу ей сказать чего-нибудь утешительнее.
— Ну, вот… Вот!
Вот как это!
У, какие!..
Я и читать теперь не хочу!
И она сердито оттолкнула мою руку, быстро отвернулась от меня, ушла к столу и стала лицом к углу, глазами в землю.
Она вся покраснела и неровно дышала, точно от какого-то ужасного огорчения.
— Полно, Нелли, ты рассердилась! — начал я, подходя к ней, — ведь это все неправда, что написано, — выдумка; ну, чего ж тут сердиться!
Чувствительная ты девочка!
— Я не сержусь, — проговорила она робко, подняв на меня такой светлый, такой любящий взгляд; потом вдруг схватила мою руку, прижала к моей груди лицо и отчего-то заплакала.
Но в ту же минуту и засмеялась, — и плакала и смеялась — все вместе.
Мне тоже было и смешно и как-то… сладко.
Но она ни за что не хотела поднять ко мне голову, и когда я стал было отрывать ее личико от моего плеча, она все крепче приникала к нему и все сильнее и сильнее смеялась.
Наконец кончилась эта чувствительная сцена.
Мы простились; я спешил.
Нелли, вся разрумянившаяся и все еще как будто пристыженная и с сияющими, как звездочки, глазками, выбежала за мной на самую лестницу и просила воротиться скорее.
Я обещал, что непременно ворочусь к обеду и как можно пораньше.
Сначала я пошел к старикам.
Оба они хворали. Анна Андреевна была совсем больная; Николай Сергеич сидел у себя в кабинете.
Он слышал, что я пришел, но я знал, что по обыкновению своему он выйдет не раньше, как через четверть часа, чтоб дать нам наговориться.
Я не хотел очень расстраивать Анну Андреевну и потому смягчал по возможности мой рассказ о вчерашнем вечере, но высказал правду; к удивлению моему, старушка хоть и огорчилась, но как-то без удивления приняла известие о возможности разрыва.
— Ну, батюшка, так я и думала, — сказала она.
— Вы ушли тогда, а я долго продумала и надумалась, что не бывать этому.
Не заслужили мы у господа бога, да и человек-то такой подлый; можно ль от него добра ожидать.
Шутка ль, десять тысяч с нас задаром берет, знает ведь, что задаром, и все-таки берет.
Последний кусок хлеба отнимает; продадут Ихменевку.
А Наташечка справедлива и умна, что им не поверила.
Да знаете ль вы еще, батюшка, — продолжала она, понизив голос, — мой-то, мой-то!
Совсем напротив этой свадьбы идет.
Проговариваться стал: не хочу, говорит!
Я сначала думала, что он блажит; нет, взаправду.
Что тогда с ней-то будет, с голубушкой?
Ведь он ее тогда совсем проклянет.
Ну, а тот-то, Алеша-то, он-то что?
И долго еще она меня расспрашивала и по обыкновению своему охала и сетовала с каждым моим ответом.
Вообще я заметил, что она в последнее время как-то совсем потерялась.
Всякое известие потрясало ее.
Скорбь об Наташе убивала ее сердце и здоровье.
Вошел старик, в халате, в туфлях; он жаловался на лихорадку. но с нежностью посмотрел на жену и все время, как я у них был, ухаживал за ней, как нянька, смотрел ей в глаза, даже робел перед нею. Во взглядах его было столько нежности. Он был испуган ее болезнью; чувствовал, что лишится всего в жизни, если и ее потеряет.